неопределенно пожал плечами.
— Брось, брось хитрить! — сказал он. — Докладывай боевую обстановку. Дислокацию войск противника. Возможность вылазок. Командование интересует все. Тут в винном отделе замечательная девочка.
— Верочка? — сказал я. — Да, ничего. Только замужем.
— Деталь несущественная.
— В таком маленьком поселке все как на ладони.
— А ты что, здесь век жить собрался?
— Не век, — сказал я. — Но пока и не уезжаю.
Он захохотал очень смешно, и нос его сморщился в переносице и стал шире.
— Молодец! Нельзя забываться, когда пьешь водку с главным хирургом области.
Я тоже засмеялся.
— Вы ошиблись. Я действительно не думал об этом. Пока поживу.
Он пожал плечами.
— Придется еще выпить. Кажется, трезвые мысли к тебе приходят не сразу.
— Могу объяснить причину, — сказал я. — Хочется еще немного поучиться оперировать.
— У кого? У Борисова? Забавный ты человек. Неужели думаешь, что здесь учатся? Нужна школа. С именем. Иначе цена этой учебе — нуль. Скажу по секрету, люди со средних веков не перестали уважать титулы.
— Дурак из клиники Куприянова! Это звучит.
— Зря иронизируешь. Ирония — это оружие. А на ношение любого оружия, как известно, нужно получить право.
Мне даже нравилось его остроумие.
— В твоем возрасте наивность еще не есть добродетель. Хочу тебя предупредить, что жизнь часто похожа на зверя, который кусает слабых и боится укротителей.
— Тогда какой же выход для слабого человека? — засмеялся я. Пьянеющий Лунин показался еще более забавным.
— Наука! Только наука. Она дает возможность современному человеку утвердить себя в обществе. Она дает силу. Пока ты только врачебная единица в номенклатуре облздрава. Итак, за науку!
— Можно и за науку, — согласился я. — Только ученого из меня не выйдет. Я практик.
Лунин всплеснул руками.
— Боже, какая путаница понятий!
Он поднял стакан и подмигнул.
— За прозрение.
В дверь постучали. Мы быстро допили. Лунин схватил бутылку и спрятал ее за стул.
Вошел больничный шофер, глубоко втянул носом воздух и замер на середине комнаты.
— Здравствуйте. На улице холодно, а здесь другой дух. — Он с интересом разглядывал закуску.
— Что случилось? — Я вскочил и сразу же подумал о больной. Все снова всплыло в моей памяти: сомнения Борисова, наша неуверенность и категоричность Лунина. Неужели Дед прав?
— Кто послал за мной? — Я стал торопливо надевать пальто.
— Кто? Конечно уж, Александр Сергеевич, — сказал шофер.
Лунин откашлялся.
— Значит, Борисов в больнице?
— А где же ему быть?
— Беспокойный старикашка, — процедил Лунин. — Старческий склероз.
Водитель хлопнул дверью, и я быстро пошел за ним. «Черт знает что за человек Лунин, — думал я. — Кажется, и не очень пьяный».
Глава 8
Борисов замедлил шаги. Шарф размотался и вылез из-под воротника. Было девять градусов мороза, но он не чувствовал холода. Он поднял суковатую палку и медленно пошел вдоль забора. Как-то трудно привыкнуть, что тебе шестьдесят два.
Борисов остановился, отдохнул. Сегодня Лунин разозлил его своей категоричностью, но не только из-за этого он вспылил. Пожалуй, больше обидело молчание Дашкевича… Старость… старость… Теперь все иначе: и любовь и ненависть.
А может, он был не прав? Может, он слишком требователен к людям? Слишком? Нет, меньше требовать он не имел права.
…Он часто вспоминал тридцать седьмой год, арест шефа, профессора Плавнева. Борисов не забыл этого человека, вечно придирчивого, педантичного до тошноты, но страстного в науке. За один месяц Плавнев превратился в глубокого старика с бегающими, испуганными глазами. На его операции приходили какие-то люди; они следили за его руками, только руками, потому что не понимали в медицине, но, как им казалось, понимали в руках. Он стал сбиваться. Рвал кетгут. Делал лишние движения.
Борисов помнит тягостную обстановку после ареста шефа, приглушенные голоса сотрудников, допросы врачей, боязливое молчание, любой разговор при открытых дверях, только при открытых дверях, потому что у кого могли быть тайны в то время… Он сказал следователю, что Плавнев не виновен. У него не было доказательств, но он так чувствовал. Следователь улыбался: «Враг коварен». Борисов выступил на общем собрании. На него смотрели косо, с недоверием. Тогда он уволился и уехал в Валунец — небольшой поселок, откуда начинался его путь в молодости. Потом война. Гибель жены и дочери во время обстрела Ленинграда. Ордена. Бессонные сутки в операционных. Германия и Австрия.
Он вернулся в Валунец. Вокруг были новые стройки, новые успехи, а рядом — зазнайство и недоверие, точно не было войны и люди ничему не научились. В поселок приезжали молодые врачи из Москвы и Ленинграда, не знавшие фронта: они жили здесь год и меньше и уезжали. Он не понимал их.
Он вспоминал друзей своей молодости: Петьку Смирнова, Изьку Кофмана, Мишку Слесарева, Софку Кричевскую. Он уходил в сторону леса по асфальтовой дороге, которая в его молодости была извилистой тропинкой, и думал о жизни. Только с ними он мог разобраться во всем происходившем.
«Что тебя пугает, Саша?» — спрашивала Софка.
Он тяжело вздыхал.
«Я не узнаю людей в последние годы. Не могу сравнить их с нами, и мне становится страшно: ведь я не знаю, что произошло и что делать. Мне иногда кажется, что из жизни выпало больше двадцати лет и образовался разрыв, незаполненная пустота между моей юностью и старостью».
«Что ты говоришь, Сашка? Ты же был комсомольцем. И как ты верил в наше великое дело! Почему ты видишь только тех, кто приезжает сюда на месяц?»
«Мне кажется, таких становится больше и больше».
«Не узнаю тебя, Сашка! — возмущалась Софка. — Даже представить страшно, как ты оторвался от жизни».
«А что знаете вы? — злился он. — Разве еще нет таких, которые произносят правильные слова, но поступают иначе?»
Борисов свернул к лесу и по тропинке вышел к пустырю. Он опять подумал о друзьях молодости и ощутил их рядом. Он даже замедлил шаг, чтобы маленькая и круглая, как колобок, Софка могла угнаться за ним. Она всегда тащилась позади всех.
«Ты что-то раздражен, Саша?» — спросил осторожно Петька.
«Пустяки» — отмахнулся он.
«Хитришь! — засмеялась Софка. — Мы-то тебя знаем неплохо».
«Боюсь, это покажется вам смешным, — не сразу сказал Борисов, — но сегодня я испытал… ревность».
«Ревность? — переспросила удивленная Софка. — Ты не ревновал даже к Изьке. А ведь я тебе нравилась, Саша?»
«Это совсем другое, — вздохнул Борисов. — Мы были друзья, и я знал: нужно уступить. А с Дашкевичем все иначе…»
«Выкладывай, — хмуро приказал Петька. — А то наделаешь глупостей. Ты всегда был горячим».
«Может, я сам виноват, — раздумывая, сказал Борисов. — Когда Дашкевич приехал, я был с ним холоден, даже, говорили, груб. Решил: парень не лучше прежних».
