ничего не знаем. Думаешь, понятен тебе человек, а он такое ахнет — за голову схватишься.
Я насторожился. Что-то подсказывало мне не перебивать, слушать, быть чуточку хитрее.
— …А бывает так, брат Гошка. Живет человек — может. Строит крепость. Рвы роет. Воду наливает. Делает разные штучки-дрючки для пущей неуязвимости. А потом, глядь, — человек, которому он этот за́мок создавал, стоит по ту сторону рва, а мостов нет.
Он стукнул кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули и зазвенели. Официантка подхватила их и поставила второе. Я вдруг понял, о чем он говорит, перегнулся через стол и притянул к себе Анатолия за лацкан.
— Расходитесь с Милой?!
— Пусти, — сказал Анатолий. — Выпьем под второе. Я знаю, ты не трепач.
Он тяжело вздохнул.
— За твои удачи!
За мои удачи! О, если бы он тогда знал, за что пьет. Но я не мог отказать ему в таком тосте.
— Та девчонка, что из Ленинграда к тебе приезжала, пишет?
— Иногда.
— Хорошая девчонка.
— Не знаю.
— А не знаешь, так не женись.
Анатолий вдруг сморщился и совсем по-пьяному широко вытер рукавом слезы. Я встал.
— Пошли домой. Тебе уже хватит…
Я вел пьяного Анатолия, а сам думал о Миле. Ничего путного в голову не приходило. Как быть? Где встретиться? И потом, какие у меня основания считать, что она меня любит? (Это слово так неестественно прозвучало для меня.)
Я довел Пискарева до палисадника и быстро пошел домой.
В ящике лежали газеты и опять письмо от Зойки. Я вскрыл его. Зойка писала:
«Я ждала, что ты объяснишь свое бесконечное молчание, но, к сожалению, ты никогда не оправдывался.
Я хорошо представляю опасность этого разговора: ты не сумеешь соврать. Ну и не нужно. Мне все равно необходимо поговорить с тобой, Гошка.
О чем?
Это трудный вопрос. Может, ни о чем, а может, и обо всем… Мне, например, важно рассказать, что я недавно перечитывала твои письма и ревела. Да, представь себе, что и я могу быть чувствительной. Ревела, потому что завидовала каждому слову, всей этой чепухе, о которой ты пишешь, которая год назад казалась мне ханжеством и демагогией „всемирного страдальца“, впитывающего в себя боль других. А вот теперь реву, злюсь, завидую, что у тебя есть работа, дело всей жизни, а у меня — ничего. Разве может нравиться дело, в котором ты сам не совершаешь ни одного самостоятельного шага, не принимаешь ни одного решения? Когда после рабочего дня, состоящего из бесконечной писанины, ты не знаешь, куда деть энергию, а кино и филармония — это, оказывается, так мало, и ты готова строить из кубиков домик, лишь бы своими руками, самой?
Может быть, это очередной психоз? Но ведь если не семья, не работа, не искусство — тогда что? Не знаю. Ничего не знаю. Я представляю твою скептическую улыбку. Ага! Сообразила. Ну что ж, может быть, и так.
В Ленинграде жизнь движется по-старому. Иногда вижу Стасика. Он похудел и смахивает на черта. Сказал, что с наукой не ладится, что-то заело.
На колени залез кот Чика, мурлычет, трется, передает тебе привет. Он уже совсем старый, даже старее меня.
Сегодня, как никогда, мне хочется приехать к тебе. Прости за сумбур.
Я не могла не написать, не услышав от тебя „нет“.
Гошка, не будь гадом! Не заставляй еще раз тратить чернила. Правда лучше кривды.
Зоя».
Я отложил письмо и увидел, что на полу валяется еще одна страница.
«Два дня не отправляла письма. Боялась, что написала чушь. Перечитала, и оказалось, что написанное терпимо.
Сегодня придумала философскую притчу. Как она тебе понравится?
…Человек свалился в колодец, тонет и кричит: „Помогите!“
Подошел путник, посмотрел с удивлением вниз и спрашивает:
„Что ты там делаешь?“
„Тону! Помоги!“
„А если бы меня не было, тогда как бы ты вылез? Нет, если бросить веревку, то ты никогда не научишься вылезать самостоятельно“.
И ушел.
Правда, хорошо?
Все время думаю, будет ли от тебя письмо. Даже представить себе не могла, как трудно без твоих писем».
Я прошелся по комнате. Теперь, пожалуй, для Зойки ничего не осталось. Я разорвал листки и бросил их в печку.
Анатолий поднялся на второй этаж и отпер дверь. Милы не было дома, но она приходила и опять ушла. Ему казалось, что без нее комната стала больше и глубже, будто вынесли вещи. Он подошел к окну и взял в руки кактус. Его так и не пересадили. Кактус желтел.
«Гибнет! — думал он. — Кактус тоже гибнет».
Анатолий поставил кактус на место и подошел к зеркалу. Из дверцы шкафа на него смотрел незнакомый человек.
— Какой я маленький! — удивился он, ложась на диван.
Зеркало напротив все время мешало ему. Анатолий поднялся, снял покрывало с кровати и завесил зеркало.
— Теперь никто не смотрит, — вслух сказал он и, пошатываясь, вернулся на диван.
Глава 12
— Анатолия, наверно, пыльным мешком стукнули, — сказала Марго. — Они точно на Чукотку собрались, а не в Ленинград.
— Тебе все кажется, — угрюмо возразил я. — Анатолий очень веселый.
— Вы одинаково жизнерадостны. — Марго огляделась и таинственно шепнула: — У них что-то произошло.
Подошла Мила. Марго открыла альбом с фотографиями, который лежал на тумбочке.
— Это твой класс?
— Да.
— А впереди отличники?
— Отличники.
— С детства в президиуме, — сказал я. — Если мой сын будет отличником, то я объясню ему: так делать нехорошо.
Я еще пытался острить.
— Дилетант! — закричала Марго. — Что ты понимаешь в воспитании?
— По-моему, это вполне логично. Ребенок должен чем-то увлекаться, а если маленький человек долбит с одинаковым усердием все предметы от арифметики до пения, это будущий чиновник.
— Выведи его в коридор! — взмолилась Марго. — Это социально опасный тип! Он разлагает меня как мать! А тебя — как учительницу!
Мила улыбнулась, но ничего не ответила.
— Товарищи! Прошу внимания! — Сидоров стоял с поднятой рюмкой. Он откашлялся, терпеливо ожидая, когда утихомирится молодежь.
— Производственных вопросов в моем тосте не будет. Да и что такое успехи в работе без… любви?
— Золотые слова, — буркнул я и поставил рюмку.
— Ничто. Поверьте моему опыту.
Мне захотелось разозлить его, и я спросил:
— Административному?
Сидоров засмеялся, но не так легко и громко, как раньше, а уже из вежливости.
— Ха-ха-ха. Че-ло-вече-скому! Так вот, — он вновь повернулся к Пискаревым, — дорогие Людмила и Анатолий! Желаю вам столько же семейного счастья в Ленинграде, сколько
