у самой земли.
Быстрее, еще быстрее! Я спешил. Во мне словно бы рождалось предчувствие чего-то хорошего.
И тут я заметил Милу. Она шла устало, немного сутулясь.
Я догнал ее, пошел сзади, долго не решаясь окликнуть. Наконец она обернулась.
— Здравствуйте! — выпалил я.
Радость в ее глазах сменилась растерянностью.
— Здравствуйте.
Она протянула мне руку.
— Удивительный день сегодня, правда? — почти кричал я, теряя над собой контроль. — Я так и знал, что у меня что-нибудь произойдет.
— Что же произошло?
Я опешил.
— Ничего.
Ее вопрос подействовал на меня освежающе. «Так тебе и надо, — я мысленно ругал себя. — Кто дал тебе право думать, что она к тебе неравнодушна? Может, об этом сказал Анатолий?» Вид у меня, кажется, был преглупый. Мила улыбнулась. А я не знал, о чем еще говорить.
Она медленно пошла вперед.
— Мы скоро уезжаем, — наконец, сказала она.
Я остановился.
— Как уезжаете? Куда?
— В Ленинград. Сегодня подали заявление об уходе.
— Так внезапно?
— Почему внезапно? Мы думали об этом раньше.
Я чувствовал себя идиотом. Почему мне казалось, что я ей нравлюсь? Мы встречались на улице, на лыжной прогулке в лесу, «случайно» в кино, и каждый раз я возвращался домой обнадеженный. Сколько раз мне хотелось поговорить с ней! Сказать: плюньте на своего мужа, вы мне нравитесь. Но я чего-то ждал, откладывал на завтра то, что, казалось, давно пора было сделать сегодня. Теперь я оценил свою нерешительность иначе. Да, я боялся отказа. Холодной усмешки, которая сейчас мелькнула на ее губах. Ну что ж, Дашкевич, с сегодняшнего дня можно начать играть в карты. Если верить приметам, меня ждёт прибыль. Я как-то жалко произнес:
— Желаю успеха. Вам понравится Ленинград.
— Может быть.
— До свидания.
— До свидания.
Комедия, да и только! Интересно бы поглядеть на себя со стороны. Я в нокауте. И если бы Анатолий был здесь, он мог бы выносить мое тело с ринга.
— У нас в субботу гости, — сказала Мила. А мне захотелось ей крикнуть: «Эй вы! Потише на поворотах! Лежачего не били даже в древнем Риме!» Но я опять улыбнулся. — Хотим устроить отвальную. Приходите.
Прекрасно! Мне, кажется, еще чего-то недостает для полноты впечатлений.
— Приду, — сказал я, прикладывая руку к сердцу на манер блистательного кавалера. Ай да я! С такой выдержкой можно идти в контрразведчики.
Мы пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Я совсем не знал, что делать и куда идти. Я потерял ориентировку. Может, все-таки догнать ее и поговорить? Но о чем? Неужели тебе хочется еще десять минут позора? И все же я крикнул ей вдогонку:
— Вы что же, и учебного года не закончите?
Она остановилась, поглядела на меня, как на ребенка.
— Нет.
Я свернул за угол, потом еще за угол, потом еще и еще. Я ходил по поселку как слепой, с кем-то разговаривал о здоровье, потом с кем-то о болезни, кому-то на спине (другого удобного места не было), выписывал рецепт викалина, видимо, у того была язва желудка, и, наконец, пошел в столовую. Дикое чувство голода появилось у меня. И, может быть, впервые за два часа ко мне стал возвращаться юмор. «В прошлом веке в такие моменты пускали себе пулю в лоб, а я всего лишь проголодался».
Мое место было у окна. Я позвал официантку и заказал два первых и два вторых.
— Вы кого-то ждете? — спросила она.
И я с интонацией, которой позавидовал бы трагик Мамонт Дальский, произнес:
— Мне некого ждать, дорогая!
Народу было много. В помещении стоял однотонный гул.
— У тебя свободно? — спросили рядом.
Я боялся поднять голову. Комедия продолжалась. Нет, это уже был фарс. Пискаревы сегодня преследовали меня. Вот когда я понял народную сказку про ежей и зайца: как бы заяц ни бегал, ежи приходили к финишу первыми.
— Свободно, свободно! — сказал я, приглашая Анатолия сесть. — Тебе уже заказан обед. И первое и второе.
Он поглядел на меня как на сумасшедшего, но все же спросил:
— Откуда ты знал, что я приду?
— Увидел в окно, — я свободным жестом показал на улицу.
Он ничего не ответил, и мы оба, как по команде, забарабанили пальцами по столу.
— Честно сказать, — произнес я, — ты впервые, кажется, в столовой?
— Возможно. — Анатолий нервничал или что-то решал. Неожиданно он предложил: — Может, тяпнем коньячку?
Это было то самое, чего сейчас мне хотелось больше всего, но что я случайно упустил из виду.
— Твоя фамилия Вольф Мессинг, — сказал я. — Ты читаешь мысли на расстоянии.
Он быстро пошел к буфету. Если бы я не был так занят собой, то меня наверняка бы удивило его предложение выпить. Еще на пятом курсе мы как-то оказались в одной компании, и Анатолий не мог за целый вечер выпить и рюмки водки.
— Вот стаканы, — сказал он так, словно давно привык к подобной таре.
— Не дрогнем, — сказал я и стал разливать коньяк.
Анатолий поднял стакан, понюхал и сморщился. Нет, он не стал алкоголиком. Чувство отвращения к коньяку застыло в его глазах.
— За что? — спросил он, словно я пригласил его выпить, а ему остается лишь выяснить причину пышного торжества.
— Придется за ваш отъезд.
Анатолий даже поперхнулся.
— Откуда ты знаешь?
Я хитро улыбнулся и подмигнул. Это означало: я все знаю, что происходит в Валунце. Он побледнел.
— От твоей жены. Только что сказала на улице.
— А-а-ааа. — Он произнес без всякого интереса. — Да, уезжаем. Пора в пенаты. Как в «Пиковой даме»: «Сегодня ты, а завтра я».
Не дожидаясь, он выпил половину. Глаза стали бессмысленными, точно он хватил горячего.
— Не умею пить, — пожаловался Анатолий. — Другие как-то раз-два — и все, а я сразу окосею.
Он засмеялся от собственного признания и долил коньяк. Горлышко бутылки мелко позванивало по краю стакана.
— Как-то у нас с тобой неудачно получилось, — сказал он. — Я всегда жалел. Однокурсники. Работаем вместе три года, а почти не встречались. Ну, в Ленинграде наладим. Ты же отличный парень.
Коньяк «не брал». Новая волна горечи нахлынула на меня. Я оставался совершенно безразличен к Анатолию, к его излияниям в мой адрес.
— Не знаю, — наконец произнес я.
— Это, пожалуй, лучше, когда мало знаешь о себе.
Официантка расставила тарелки.
— Выпьем под первое.
Анатолий опять торопливо выпил и стал заедать щами. Он был рад нашей встрече. Его глаза блестели, и было трудно понять, светятся ли в них слезы, или он пьян.
— Жизнь — хитрая штука! — сказал он и снова принялся за щи.
— Чем?
— Вот я знаю тебя и не знаю. Мы вообще
