тех возможностях, которые может раскрыть эта работа. А Стасик слушал с радостью, подавшись вперед, стараясь все запомнить.
«В чем же ошибка? В чем? То, что тогда заметил Ивановский, я сразу же исправил, но реакция все равно не пошла. Может быть, сегодня получится? — Он неожиданно подумал: — Вдруг в термостате уже прошла реакция. А если как раз удача? Как в футболе: гол — и свисток судьи».
Он торопливо завязал папку и пошел в лабораторию. Предчувствие совершившегося подстегивало его. Он стал даже нервничать, что препарат лишнее время простоит в термостате.
По лестнице Стасик уже бежал. Он с шумом распахнул дверь в лабораторию, открыл термостат, вынул из раствора кусочек ткани и положил на предметный столик.
— Опять ничего.
Какое-то раздражение охватило его. «Полоса неудач. Черт с ним, с ферментом. Пусть профессор Незвецкий сам изучает влияние препарата на дыхание нервных клеток. Мои нервные клетки не выдержали…»
Он вылил реактив в раковину, убрал стол. Амба! С сегодняшнего дня он будет кончать работу вовремя. Почти год он не знал выходных дней. Библиотека, лаборатория, библиотека, лаборатория — колесо, заколдованный круг.
Он посмотрел на себя в зеркало, скривился. Борода справляла юбилей. Сегодня не будет бороды. Он пойдет в парикмахерскую и попросит сделать его красивым. Цирюльник побреет, пострижет и освежит «Шипром». Господи, какое счастье за сорок копеек!
«Интересно, как я выгляжу бритым, в смокинге и с девушкой? Это, должно быть, уникальное зрелище! Нужно позвонить Тане. Очень давно такое не приходило в голову. А может, лучше пойти в зоопарк? Говорят, один ученый ходил в зоопарк в дни затмений, и там у него возникали мудрые мысли. Общение с предками просветляло».
Он подумал о Тане. «Сегодня я буду внимательным к ней. Жаль, что мы редко встречаемся. Может, Таня и есть та, единственная, девушка. Конечно, она и есть та девушка! Девушка моей мечты. Когда-то человек должен быть счастлив?»
Около автомата никого не было. Стасик порылся в записной книжке и позвонил Тане.
— С вами говорит некто Корнев, — сказал он.
Она засмеялась.
— Я думала, ты больше не позвонишь.
— Это моя особенность. Я Феникс. Я появляюсь из пепла.
— Сжег свою диссертацию?
— О женщина! Ты непроницательна. Мне нечего было сжигать.
— Кажется, тебе хочется исповедаться?
— Ты угадала, — сказал Стасик. — Сегодня удачный день для исповеди. День Материального Благополучия.
— С тобой что-то случилось, Стаська?
— Да, гибнет Карфаген. Мне необходим внимательный собеседник.
— Ладно, — сказала Таня. — Куда прийти?
— На площадь Искусств в семь.
Таня опаздывала. Стасик несколько раз обошел вокруг садика, постоял вместе с мальчишками у финского автобуса, на котором была нарисована прыгающая гончая, и решил посидеть на скамейке. Какая-то старушка играла с дрессированной кошкой. Кошка прыгала через палку, а старушка повторяла, что кошка умнее любой собаки.
— Вам нравятся кошки? — спросила она Стасика.
— Кошки — это моя слабость. Помимо биологического интереса, я уважаю в кошке преданность науке, вплоть до самопожертвования.
— Барсик, домой, — заторопилась старушка.
Он почувствовал на своем плече чью-то руку и встал.
— Как ты похорошела, Таня! — сказал он немного удивленно.
— Очень свежий комплимент, — улыбнулась она.
Они пошли к Невскому. Человек десять осаждали закрытые двери «Европейского», а за стеклом, размахивая руками, кричал, успокаивая толпу, усатый толстый швейцар.
— Пардон, мсье, — сказал Стасик и крепко надавил на спину какого-то парня.
— Француз, — объяснила Таня.
— Тихо, братва! — крикнул парень, почувствовав себя в некотором роде дипломатическим представителем великой и гостеприимной державы. — Пустите француза с переводчицей.
— Мир, дружба, — сказал Стасик и поднял над головой руки.
Толпа расступилась.
— Пожалуйста, мсье, — сказал швейцар, — ресторан высшего разряда. Де-валяй, как в Париже.
— Мерси, — сказал Стасик, втягивая за собой Таню.
— Этот тип из нашего института! — крикнул кто-то из толпы. — Надавать ему банок.
В руке швейцара лежал рубль, и на провокации он не поддавался.
Они нашли столик, заказали коньяк и цыплят-табака.
— Твое имя — Колумб, — сказала Таня. — Ты открыл Америку и разбогател.
— Все проще, — сказал Стасик. — Сегодня я решил кончить диссертацию, и мне сразу же открыли кредиты.
— Но ты же говорил…
— Я ужасно заблуждался, Таня.
Они много танцевали и почти не разговаривали.
— Таня, — сказал Стасик, — выходи за меня замуж. Я воспитаю в себе семьянина.
— Что-нибудь случилось, Стасик, с наукой? — спросила она. — Я ждала, когда ты расскажешь сам.
— Ничего не случилось, — сказал он, танцуя. — Наука стоит на месте, хотя ей следовало бы идти вперед.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Таня. — Отдохнешь и обнаружишь просчет. Ты просто заработался.
— Я уже отдыхаю. С сегодняшнего дня я решил жить, как бюргер.
Музыка оборвалась, и они вернулись к столику. Мясо было холодное.
— Нужно было сразу есть, — сказала Таня, — а не ждать, когда остынет. Совсем другой вкус.
Он ничего не ответил. Его взгляд был где-то за ее спиной, на черной бабочке саксофониста.
«А может, дело в температуре? Может быть, тридцать девять градусов — это много?» Он оживился и посмотрел на Таню.
— Ты извини меня, но мне… мы скоро уйдем…
Она улыбнулась.
— А я думала, что ты сегодня свободен. Ты даже хотел на мне жениться.
— Я пошутил, — сказал Стасик.
— Какой тяжелый юмор! Хорошо, что я тебя знаю со школы.
Глава 2
Стасик расставил пробирки в штативе и приготовился к новому синтезу. В коридоре о кафельный пол зацокали подковки. Вошла Валя Шаронова, его однокурсница и аспирантка, и остановилась в дверях, близоруко щурясь. Она была длинная, плоская и немного сутулая.
— Кролик сильный попался, никак на станок не положить.
— Разолью реактив и помогу, — сказал Стасик.
Валя вздохнула. Когда-то ее хорошо копировал Дашкевич. Он осторожно открывал дверь, тяжело вздыхал и, задевая нога об ногу, шел к своему месту. Последние годы в институте Валю Шаронову перевели к ним в группу «для усиления». В «тридцать второй» учились неплохо, но дисциплина хромала на обе ноги, как любила говорить декан.
Валю встретили торжественно. Дашкевич произнес речь, а затем преподнес Вале список студентов, нуждающихся в особом досмотре. Валя взяла список, положила его в портфель и вздохнула.
— За сведения спасибо, а на лекции вы ходить будете.
— Не на все, Валечка.
— На все, Гошечка.
К концу учебного года у Стасика и Гоши было по три выговора из деканата. В общем Лидия Владимировна, декан, была человек добрый и на худшее не шла. На пятом курсе к Вале привыкли и даже подчинялись. Стасик помнил, что на экзаменах она всегда шла первая к экзаменатору и уже через пять минут блестела близорукими глазами, осматривая потолок и стены: вот, мол, могу отвечать.
Профессор
