и центром в десяти минутах ходьбы.
Она шла медленно, чувствуя обычную после поезда новизну твердой земли. Кого из знакомых она встретит первым? Испугается или просто скажет, что вернулась одна? Около клуба на нее почти налетел инженер с комбината. Поздоровался и удивленно спросил:
— Наверно, из отпуска? Прекрасно выглядите.
Мила засмеялась. Трудно представить, что в Валунце есть люди, которые не знали бы об ее отъезде.
В районо посетителей не было.
— Вернулись? — сказала секретарша, даже не отрываясь от пишущей машинки. — Андрей Захарыч у себя.
Она посмотрела на Милу с явным любопытством, но больше ничего не спросила. Только когда Мила подошла к двери и собралась постучать, секретарша как бы между прочим сказала:
— Ни за что не хотел соглашаться на ваш вызов. Упрямый ужасно!
Она громко постучала по столу костяшкой пальца.
Мила вошла в кабинет. Заведующий что-то писал и даже не поднял головы, когда она подошла к столу.
— Садитесь.
Она смотрела на Шутова со страхом. Только сейчас Мила по-настоящему поняла, как был расценен ее отъезд в апреле. Это было дезертирство, побег с работы в самый ответственный момент. Ведь она хорошо знала, что в поселке остается один учитель литературы — пенсионер, которому не справиться с двойной нагрузкой.
Шутов положил ручку, посмотрел на часы и первый раз поднял голову. В его глазах отразилось недовольство.
— Приехали? — не без иронии спросил он.
Мила кивнула. Она сидела на краешке стула и испуганно глядела на всесильного заведующего.
— Хотите в пионерлагерь? — продолжал он. — В Ленинграде пыльно?
Он усмехнулся и вышел из-за стола.
— Если бы у меня были кадры, — резко сказал Шутов, — то вас, Пискарева, я не подпустил бы к нашей школе на пушечный выстрел.
Он заходил по комнате, поджав и без того тонкие губы. Мила поворачивала голову, куда бы Шутов ни шел, и все боялась первая спросить, в какой пионерлагерь ее направят.
— Поедете в Маграчево, там лагерь комбината, — наконец сказал он и отвернулся, давая понять, что разговор считает оконченным. — Завтра оформитесь у секретаря.
Она не поднялась и продолжала сидеть на краешке стула. Шутов смотрел в окно, недовольно отбивая ногой секунды, будто хотел сказать, что не желает на нее тратить время.
— Что еще? — наконец спросил он.
— Скажите, учителя литературы уже нашли?
— Учителя? — Шутов резко повернулся. — Это вас волнует? Хотите выразить соболезнование? Очень трогательно! А тогда, в апреле, это вас не волновало? Вы подали заявление и по закону отработали две недели!
— Значит, места нет? — робко спросила Мила, чувствуя, как подкатывается к горлу комок.
Шутов удивленно посмотрел на учительницу и неожиданно шмыгнул носом, точно мальчишка, которому стало жалко обиженную девочку.
— Почему же нет места… Место будет.
— И я смогу работать?
— Работайте, — равнодушно сказал он. — Ваш муж тоже возвращается в Валунец?
— Нет, я одна.
— Будете ездить?
У него мелькнула догадка: «Не может устроиться в Ленинграде!»
Мила покачала головой.
— Мы разошлись.
— А-а-а… — Шутов стал раскачиваться, поднимаясь на носки и опускаясь, видимо, чувствуя неловкость от неожиданного признания.
— Работа будет, — повторил он. — Работайте. Будем рады.
Мила благодарно посмотрела на него. На лице Шутова появилось удивление: перед ним стояла красивая женщина. Мила опустила глаза. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд — неловкое состояние, когда тебя рассматривают в упор, — и торопливо подобрала ноги.
— Где же вы будете жить? — участливо спросил Шутов. — Ваша квартира уже занята.
— У знакомых.
— Да, конечно, это не проблема. Даже у нас есть свободная комната.
— Спасибо, я что-нибудь подыщу.
Она встала и, боясь посмотреть на Шутова, пошла к дверям. Он шел сзади. Мила продолжала ощущать его взгляд, и от этого ее ноги, руки и голова были непослушными и чужими. Неужели то, что она ушла от мужа, как-то изменит отношение к ней, даст право мужчинам предлагать свое гостеприимство, без стеснения рассматривать ее?
— Завтра заходите прямо в кабинет. Документы будут у меня. Может быть, вам хочется в школьный лагерь?
— Да.
— Проще простого. Там нужны люди.
— Спасибо.
— Пожалуйста. Рад вам помочь.
Он засмеялся как-то неестественно и протянул руку. Ей нужно было уйти. Убежать. Она вдруг почувствовала себя беззащитной.
Мила толкнула дверь и торопливо вышла.
…Раскаленное солнце садилось за лес, и казалось, где-то там, на западной стороне поселка, горели деревья. С севера прямо на зарево неслись тучи. Они напоминали лошадей, летящих в аллюре, и Мила видела их взмыленные морды и развевающиеся гривы.
Она подошла к своему дому, туда, где жила раньше, и остановилась — «дома» уже не было. Может, пойти к учителям? Нет, не сейчас.
Она остановилась около Гошиного палисадника. Зарево на небе перегорело, и теперь чуть заметный отсвет мерцал на горизонте за лесом. Она прислонилась к столбу, на котором раскачивался фонарь. И подумала: «Сейчас он выйдет». И когда он действительно вышел, не пошевелилась, не вскрикнула, а продолжала ждать. Гоша посмотрел куда-то вверх, и в этот момент Мила заново разглядела его. Когда же, наконец, их взгляды встретились и Гоша медленно, не совсем уверенно пошел к ней, Мила успела заметить, что волосы его выцвели, стали почти русыми, но продолжали торчать плохо причесанным ежиком. Потом, когда Гоша открыл калитку, он показался ей очень большим, больше, чем улица, которую заполнил целиком.
— Что же ты не заходишь? — удивленно и не совсем решительно спросил он. Казалось, Гоша не может понять: верно ли то, что она стоит рядом.
— Жду.
— Меня?
Он засмеялся.
— А если бы я не вышел еще час?
Мила пожала плечами.
— Ну что мы стоим? Ты же с поезда и ничего не ела. Я сейчас все сделаю. У меня есть колбаса и шпроты. — Он торопился, нервничал. — Ты ни разу не видела, как я живу. Такой беспорядок!
— Лучше побродим. Не хочется в дом.
Он готов был подчиниться любой ее просьбе.
— Я так давно не видела Валунца.
— У нас ничего не изменилось.
— Все равно.
— Тогда пошли. Только нужно предупредить Мишку. Сегодня я дежурный по больнице.
…Они пошли к лесу. И на каждом шагу им встречались знакомые. Тогда они свернули в сторону.
— Просто ничего не могу сообразить… Это так здорово, что ты приехала сегодня! Утром меня посылают на семинар в Ленинград, и мы бы не виделись еще две недели.
— Две недели? — повторила Мила, словно они встречались последние месяцы ежедневно и эти две недели могли стать чудовищным испытанием.
Он ничего не ответил.
— Это не страшно, — спохватилась она, — я все равно завтра еду в пионерлагерь. Даже хорошо, если я побуду с ребятами первое воскресенье.
Он подумал: «А может быть,
