Выступали сестры, выступали врачи, рассказывали о вновь поступивших. Марго что-то писала в истории болезни. Любое совещание побуждало ее к литературной деятельности. Хирурги пишут в историю болезни как можно меньше, зато терапевты! Мне всегда казалось, что Марго сочиняет о каждом больном по крайней мере повесть.
Я вдруг вспомнил, что в моем кармане лежит Зойкино письмо. По пути на работу я вынул его из ящика, да так и не прочел.
«Привет Гошкевич!
Прости, что не поздравила тебя с Маем, но мы больше чем в расчете. Твоя телеграмма даже без подписи, будто ультиматум воюющего государства.
Весна в Ленинграде что надо! Хожу по городу и изнемогаю от радости.
Дома порядок. Недавно видела Стаську. Показал твои письма, но я не стала читать. Шестнадцатого моя свадьба. Мужа зовут Виктор. Он физик, говорят, будущий Эйнштейн. Меня это вполне устраивает. А тебя?
Не отвечай. Мой адрес меняется. Зоя».
Марго попросила письмо, но я не отдал. Ей нравилась Зойка, я познакомил их два года назад. Она ей сочувствовала, а теперь жалела. Сейчас и я отчего-то пожалел Зойку. В ее письмах, даже в сегодняшнем, было что-то неестественно-бодрое, а иногда искусственное. Она словно бы не доверяла себе и свои радости и печали обязательно чуть приперчивала и присаливала.
Я написал, что поздравляю с замужеством, желаю счастья. Известности и успехов мужу тоже стоило пожелать, так как без этого Зойка не сможет быть счастлива.
Письмо выходило сухое, почти официальное. Сидоров что-то спросил у меня. Я кивнул. Он кивнул в ответ и успокоился. Видимо, я попал в точку.
Теперь опять никто не мешал думать. Я спрятал в карман начатое письмо и достал из папки с историями болезни чистый листок. Вокруг сидели сестры, пришлось опустить обращение к Миле.
«Идет пятиминутка, — написал я ей, — но я даже не пытаюсь слушать. Я думаю о тебе. Я это делаю постоянно. Это замечательно — идти по улице, ехать в машине или даже сидеть здесь, в кабинете Сидорова, и, сохраняя деловой вид, думать о тебе. Иногда я чувствую себя, как казах, который поет о том, что видит. По крайней мере он мне очень понятен. И мой разговор с тобой выглядит примерно так.
Разговор Дашкевича с Милой. (Музыка Дашкевича, перевод с казахского Дашкевича, слова на казахском языке Дашкевича.)
Я сижу в кабинете Сидорова,
но никого не слушаю.
Я переполнен мыслями о тебе
и постоянно пишу тебе письма.
Я не знаю, как это называется,
но тебя мне всегда не хватает.
Это подстрочник. Теперь попробуй переведи его обратно на казахский, и ты поймешь, что я написал настоящую песню.
А теперь еще об одном. О чем мы оба упорно молчали, хотя обещали быть откровенными. А ведь правда, о которой нужно молчать, совсем не лучше вранья. Это я понял.
Я страшно рад, что ты решила главное для нас обоих. Когда стало ясно, что мы будем вместе, возникло: Рыбинск или Валунец? От тебя требовалось чуть-чуть обычного эгоизма, маленькой жестокости, и я бы сорвался с места и уехал отсюда. Ты это знала. И я даже оправдывал тебя. „Вот, — думал я со страхом… — еще несколько дней, и я пойду к Деду и скажу: уезжаю…“
Каждое письмо от тебя я вскрывал и с радостью и с тоскою. Я заглядывал в конец. И каждый раз там стояли спокойные слова: жду писем.
„Она ждет, чтобы я первый об этом сказал“, — думал я. И молчал.
Но вчера ты написала, что скоро приедешь!
Ты скоро приедешь!!!
Я сразу же побежал к Марго и заорал:
— Она скоро приедет!
А Марго просто-таки зашипела:
— Ты совсем обалдел, Гошка! У меня же спят дети.
Это не был для меня аргумент.
— Дети должны проснуться! Все должны знать об этом, даже твои дети!!
Тогда Марго схватила меня за руку и вытолкала на улицу. Но я сказал:
— Мы не имеем права скрывать от народа такое событие.
— А что тебя так удивляет? — спросила Марго. — Она и должна приехать. Подумаешь, подвиг!
Да, да, подвиг! Марго не понимала, чего я боюсь.
А Дед понял!
Я прибежал к нему поздно вечером. Я постучал в окно и, не дожидаясь, когда он выглянет, крикнул:
— Она приедет!
— С ума спятил! — объяснил Дед Марии Михайловне. — Будит всех среди ночи.
А потом высунулся из окна.
— Я думал, что ты скажешь: между прочим, я уезжаю.
— Между прочим, я остаюсь! — заорал я.
— Оставайся, оставайся, — сказал Дед и закрыл раму.
Но я не ушел. Я постучал сильнее. И тогда уже закричал он:
— Если ты (то есть я), — кричал он, — не уйдешь, то я (то есть он) выйду к тебе, и мы пойдем в отделение и проверим работу сестер и санитарок.
И я не ушел. И мы устроили облаву. Тяжелых больных в отделении не было, и все няньки спали, а одна даже чмокала губами, когда мы стояли около нее.
Дед устроил настоящий погром, о котором будут долго помнить. И от этого настроение у нас стало еще лучше».
Рука устала, но я мог писать еще. Я мог бы писать по пяти писем в день, и это было так легко и просто, и у меня никогда не кончались бы темы для разговора. Но в кабинете стояла тишина, и я насторожился. Сидоров держал в руке лист бумаги.
— Приказ заведующего райздравом! — произнес он с интонациями Левитана.
Послушаю, подумал я, а потом допишу.
Петру Матвеевичу что-то мешало. Он осмотрел стол, переложил бумаги на правую сторону, но не успокоился.
Наконец он заметил «вечную ручку» — новое приобретение завхоза. Ручка напоминала баллистическую ракету, и ее острие угрожающе целилось в главного врача. На лице Петра Матвеевича вспыхнуло недовольство, и он «перекрутил» ракету в сторону врачей.
— «Считать откомандированным в Ленинград на семинар хирурга Дашкевича Георгия Семеновича… сроком на 14 дней, с…»
Я даже приподнялся. Командировка начиналась завтра. Значит, послезавтра я буду в Ленинграде! Мне вдруг захотелось крикнуть что-то веселое, студенческое, что-то вроде «Моща!», но я только засмеялся и подмигнул Сидорову.
— Повезло! — с завистью сказала Марго.
— Живем! — сказал я.
Я сразу же подумал, что об этом нужно сообщить в Рыбинск, дописать письмо. И конечно, Мила будет рада. И даже не письмо нужно написать ей, а правильнее послать телеграмму, потому что было бы хорошо уговорить ее приехать в Ленинград и познакомить с мамой.
Я так и сидел,
