class="p1">Я сбежал в приемный. За столом дремала сестра, положив голову на кипу конторских книг. Мишка сидел с Борисовым.
— Идите, — сказал я им. — Александр Сергеевич, вы ведь устали. Вам просто необходимо отдохнуть.
— А ты сам?
— Я днем… Если ей станет лучше.
Борисов нахмурился.
— А как же в Ленинград? Не поедете? — спросил Мишка.
— Иди, иди, — сказал Борисов. — Мы его сменим днем.
Он надел плащ и подтолкнул мальчика к дверям.
— Вот и кончилась ночь, — устало, будто бы для себя, сказал он. — Если бы удержать давление.
— Кажется, мы сделали все.
Дед не ответил. Он открыл дверь и, держась за перила крыльца, стал спускаться по ступенькам.
— Разве он не поедет? — снова спросил Мишка.
— Иди, иди, — буркнул Борисов.
Сестра протянула историю болезни тети Они. Врач обязан регистрировать все изменения в состоянии больного.
Я вынул из кармана ручку и написал привычное: «объективно». Этим словом начинаются все записи о больных.
Объективно? Да, именно так. От меня требуется холодная объективность. И ничего субъективного. Каждый день любому больному я обязан написать это слово. Оно — напоминание о моем долге. А иногда так хочется обмануть себя, написать «кажется», или «возможно», или еще лучше «будем надеяться». Только на кого надеяться в этом случае? На чудо? Но это не объективно.
Я поглядел на часы. Ночь позади.
Вернулся в палату и распорядился прибавить в капельницу кордиамина. И опять я слушал сердце и легкие тети Они и думал, что в истории болезни нужно отметить, как изменился ритм дыхания, что пульс почти не прощупывается и тот эффект от переливания, которого мы добились недавно с Борисовым, оказался временным. Да, я был объективен.
Из коридора доносился голос Сидорова. Он с утра пришел в отделение, был чем-то недоволен, накричал на санитарку.
Сестра подала мне тонометр. Стрелка в аппарате показала сто, затем я стал снижать уровень. Тети-Онино артериальное давление падало. Что предпринять еще? Скоро наступит момент, когда я окажусь беспомощным.
Сидоров в коридоре окончательно рассвирепел. Он мешал думать своим криком. И наверняка не давал отдыхать больным. Не люблю, когда люди забывают, где они находятся. Дед, если он и недоволен, не позволяет себе повысить голоса в отделении.
Я вышел из шоковой палаты. Совсем забыл, что, по мнению Сидорова, я уже прогуливаю.
Маленькие глазки Петра Матвеевича возмущенно поблескивали.
— В отделении тяжелые больные, — резко выговорил я, — а вы кричите.
Санитарка осторожно отступала в глубь коридора.
Сидоров с удивлением поглядел на меня. Его лицо стало красным: он беспокойно поискал глазами санитарку, не нашел, повернулся и вдруг торопливо пошел, побежал из отделения.
…Состояние тети Они к вечеру улучшилось. Борисов долго слушал сердце, потом сказал:
— Может быть.
Если Дед говорит «может быть», значит возникла какая-то надежда.
— А теперь, — сказал он. — Бери ключ от ординаторской и иди спать. Когда потребуешься, разбужу.
Я закрылся в кабинете. Голова была, как в тисках. Я вытянулся на больничной кушетке и с тоскою подумал, что уснуть не смогу. Если очень устанешь, сон не приходит.
Я лежал с закрытыми глазами, размышляя о Мишке, о болезни тети Они, потом поднялся и нашарил рукой выключатель. Оказывается, прошло три часа.
В коридоре было необычно тихо. Я торопливо надел ботинки, халат. Заело ключ. Я нервничал, проворачивал его, но дверь не открывалась.
Наконец вышел. Ни сестры, ни больных. Подошел к палате. Холодок пробежал по спине, и я вдруг понял, что боюсь, да, да, боюсь открыть дверь.
Борисов стоял у окна. Он не повернулся на скрип, а лишь слегка наклонил голову, давая понять, что знает о моем присутствии.
Я на цыпочках подошел к изголовью.
Тетя Оня лежала поразительно спокойная. Казалось, она заснула после бесконечно длинных и трудных для нее суток…
Я думал о трудной ее жизни и о нелепости смерти. Да, человек не подготовлен к этому: пока здоров, он чувствует себя бессмертным.
Борисов распахнул окно настежь. В сером июльском мареве надвинувшейся ночи застыли дома, деревья, весь Валунец. За садами, одноэтажными домами поселка, как гигантская сигара, дымила труба химкомбината. «Неужели у Деда, — думал я, — или у других врачей не бывает такого момента, когда хочется плюнуть на свою профессию и заняться чем угодно: копать землю, пилить дрова, таскать мешки?
Разве можно сказать, что́ ты чувствуешь, устанавливая безнадежный диагноз, а человек разговаривает с тобой, смеется, торопится домой, чтобы успеть к обеду, верит в тебя, а ты смотришь ему вслед и уже знаешь, что теперь он будет приходить к тебе часто, жаловаться, просить помощи, разговаривать с тобой, как с врачом, а ты всего лишь регистратор надвигающейся смерти. Регистратор! И ты ему лжешь и лжешь, а он смотрит на тебя спокойно и доверчиво, и перед этим взглядом нельзя опустить глаза, поглядеть в сторону, потому что нужно лгать правдоподобно, во имя высших принципов, во имя вопиющей беспомощности твоей профессии. Но глаза больного преследуют тебя, как проклятье».
Я почувствовал руку Деда на своем плече.
— Что это за имя — Оня? — спросил я.
— Анисья.
— Анисья? Даже не знал…
Мы молча спустились в приемный покой. Нянечка хотела что-то спросить, но только поглядела в нашу сторону.
У двери я пропустил Деда вперед.
— Что делать? — тихо сказал он. — Иногда опускаются руки, а ведь к смерти не привыкнешь.
Глава 6
Сегодня Стасик заканчивал шестой опыт. Он растворял реактив, ежеминутно поднимал его к глазам и слегка встряхивал. На дне пробирки лежали маленькие кристаллы, желтоватые и круглые, как пшено. Теперь он испытывал какой-то страх перед своим упрямством. Он знал, что, пока не проверит все варианты, не начнет ничего другого. А ведь уже ночь. Если приплюсовать отпуск, то до окончания аспирантуры не больше двух месяцев.
Стасик укрепил пробирку в штативе и сел, безразлично наблюдая за пламенем. Работу придется назвать: «К вопросу о некоторых сомнениях аспиранта Корнева». Блеск! А через неделю — распределение.
Такую роскошь, как бесплодные поиски, могли разрешить только в аспирантуре.
Он решил отвесить еще одну дозу тетразолия. Встал. Положил на торзионные весы несколько кристаллов. Оказалось, много. Снять две-три крупинки не так легко, движения были неточные, и Стасик подхватывал совочком то больше, то меньше, чем нужно.
Он рассыпал реактив и сел, рассматривая светящуюся точку, даже не понимая, что это лампа и от нее слепит глаза, а по стене ползут оранжевые зыбкие круги. Потом с трудом оторвал взгляд от лампы, и тут же тысячи световых мух заплясали по комнате.
«Нужно работать», — подумал Стасик.
Наконец он отвесил реактив и
