домой приходил отец. Меня и мать эвакуировали в Вологду. Мы ехали медленно, значительно медленнее, чем шли страшные письма с фронта.
Потом было всякое. Мы вернулись в сорок пятом, и дом моего детства за эти четыре года словно бы уменьшился и перестал казаться большим. Теперь он ничем не отличался от домов, которые строили рядом.
…Шофер такси прибавил газ, как будто за ним гнались. Он въехал на Охтенский мост, пролетел мимо Смольного и вывернул на Суворовский. Около института я расплатился и вышел.
Больничные корпуса утопали в зелени. В саду на скамейках с конспектами и учебниками сидели студенты. Была середина июня — пора экзаменов. Три года назад в это же время здесь сидели мы со Стаськой, задавали друг другу случайно пришедшие в голову вопросы из экзаменационных билетов, вспоминали проценты смертности и рождаемости, в паническом страхе бросались к отличникам, чтобы выяснить причины загрязнения воды или проблемы прибавления веса новорожденных.
Я рассматривал здания, сад, выискивая какие-нибудь перемены. Все оставалось прежним.
«Нужно сейчас же позвонить Стаське, — подумал я. — Как случилось, что я еще никого не видел в Ленинграде? Разве все, что произошло в Валунце, было бы ему безразлично?»
Из вестибюля клиники я позвонил по местному телефону в лабораторию. Голос у Стаськи был недовольный, даже немного раздраженный, видимо, «ученого» оторвали от великих открытий. Я чинно представился.
— Дашкевич? — Недовольная хрипота исчезла. — Откуда?
— Из леса, вестимо.
— Гад долговязый! Я тебе вчера тонну бумаги исписал. Но мог предупредить, что приедешь? Надолго?
— Еще десять дней.
— Живем! Десять дней — это срок. Небось свадебное путешествие или тайное поручение валунецкого общества баптистов?
— Почти угадал. Семинар по хирургии.
— Где?
— У Незвецкого.
— Это тебе повезло. Незвецкий — человек дельный. Могу познакомить.
В голосе Стаськи появились хвастливые нотки.
— Познакомь. Хотя для начала мы должны встретиться сами.
— Проще простого. Фирма открыта круглые сутки для тружеников славной периферии… и красивых женщин.
Мы захохотали, оба счастливые шуткой, потому что я знал, как любит Стаська изображать ловеласа, а Стаська — потому, что мне это давно известно.
— Неужели есть женщины?
— Что за вопрос! Все, что нужно, фирма обеспечивает. Перевозка бесплатно. Ваш вкус не изменился?
— Резко изменился, старик. Может случиться, что отряд холостяков поредеет.
Стаська застонал, заахал. Потребовал воды. Обещал набить морду при встрече. Подошла преподавательница, и разговор пришлось кончать.
— Встретимся днем, — сказал Стаська. — В час у газетного ларька. Пароль: «Как живет ваша двоюродная бабушка?»
— Она уже чемпион по боксу, — поддержал я.
— В случае провала операции стреляйте. Последняя пуля себе.
— Слушаюсь, поручик.
Я повесил трубку и побежал догонять группу. Врачи шли мимо палат, будто стая гусей, лениво переваливаясь, обмахиваясь от жары бумажными крыльями — газетами и тетрадями. Комната для занятий оказалась с солнечной стороны, и врачи ворчали, рассаживаясь по углам, безрезультатно выискивая тень.
Темой занятия была язвенная болезнь. Ассистент, человек лет сорока пяти, неинтересный и серый, нудно пережевывал разные теории. Я с состраданием смотрел, как восемь моих коллег, люди уже немолодые, записывают в тетрадочки каждое его слово, хотя все это можно было прочесть в любом учебнике по хирургии за прошлое десятилетие.
«Кому нужна эта галиматья? — думал я. — Эти теории? Каждому ясно: чем больше теорий, тем меньше определенности. И что может знать этот человек о трудностях сельского хирурга?»
Я возненавидел красноносого ассистента. Разве из-за таких новостей стоило уезжать из Валунца?
Я вспомнил разговор со Стаськой и опустил голову, стараясь спрятать улыбку. Странно. Теперь Стаська казался человеком намного младше меня.
В дверь постучали.
— Доктор Воробьев, можно вас на минутку? — В приоткрытой двери появилось счастливое лицо Стаса. Он отыскал глазами меня и хитро подмигнул.
Ассистент встал, извинился перед врачами и вышел в коридор. Было видно, что разговор происходил серьезный. Ассистент горячился, что-то показывал руками, качал головой. Через несколько минут он вернулся.
— Доктор Дашкевич, вас вызывают.
Я вышел. Стаська стоял у окна. Мы обнялись, тискали друг друга, пока из палат не появились удивленные больные.
— Долго ты уламывал красноносого.
— Мы толковали о рыбной ловле, — засмеялся Стасик и торопливо прибавил: — Слушай, старикашка. Все подробности выясним днем, а сейчас у меня нет лишней минуты. Хочу познакомить тебя с Незвецким. Такие вещи нельзя откладывать.
— Контакты остаются важным принципом моей внешней политики, — продекларировал я.
Мы заглянули в кабинет, в операционные. Профессора нигде не было.
— Может, он в душе? — предположил Стаська. — Пошли. Время — деньги.
— Ты с ума сошел! Хорошее знакомство в душе.
— Извинения беру на себя, — и Стаська зашагал по отделению.
Мы вошли в смотровую. Нянечка сидела у окна и катала ватные тампоны для перевязочной.
— Шеф моется?
— Чего ему мыться? Он в живодерне… — Она перекрестилась.
— Прекрасная мысль! — Стасик уже бежал по коридору. — Вперед! Обстоятельства за тебя.
— Слушай, — наконец спросил я. — У тебя же должно быть распределение.
— Было.
— И куда? — Я даже остановился на лестнице.
— В Новосибирск.
— В Новосибирск? Почему так далеко?
— Там обещают настоящее дело. Надоело наше болото.
— По-твоему, Ленинград — болото, пижон? — разозлился я.
Мы остановились перед дверью с табличкой «Экспериментальная лаборатория». Стаська одернул халат.
— Маленькая инструкция перед знакомством. Незвецкий — существо сложное. Советы ему лучше не давать. Молчание — основа успеха.
Мы постучались и вошли в небольшой зал, перегороженный застекленными дверями на два операционных бокса. Незвецкий мыл руки и даже не обернулся, когда Стасик и я поздоровались.
— Это вы, Корнев?
Он взял спиртовой тампон и протер руки. Я рассматривал Незвецкого. Было ему не больше сорока пяти. И казался он не ниже меня, только худой, даже тощий. Худобу подчеркивало лицо с опавшими щеками, длинным носом и маленькими острыми глазками.
Нянечка подала стерильный халат, и он стал одеваться: завязал рукава, с треском натянул резиновые перчатки.
— Все готово, — сказала лаборантка, девчушка лет восемнадцати. Она все время смотрела в окно и почему-то подносила к глазам руки, и я, наконец, сообразил, что она плачет.
— Полюбуйтесь, Корнев, — раздраженно сказал Незвецкий, — протеже директора. Плачет, потому что не может работать с животными. А я думаю, что плакать нужно мне с такими помощниками.
— Я к людям просилась…
— К людям? От этих кроликов зависит судьба людей. Ты кроликов полюби.
Он повернулся спиной к лаборантке, и, наконец, взглянул на Стасика.
— Ассистировать будете?
— Не смогу. Вы мне приготовили ткань?
— Конечно. Жаль, что не сможете.
— Я бы хотел вас познакомить с моим другом. — Это получилось у Стасика неожиданно, и я покраснел. — Очень хороший хирург. Может, ему разрешите ассистировать?
Незвецкий внимательно посмотрел на Стасика и вдруг расхохотался: хитрость лежала неглубоко.
— Вам
