семья, — засмеялся я.
И зашагал по дороге, не оборачиваясь, а Борисов долго еще смотрел вслед.
В кабинете Борисов плотно прикрыл за собой двери и, заложив руки за спину, стал рассматривать книжные полки, уставленные связками журналов, книгами в два ряда. Только в молодости может показаться, что жизнь идет медленно, а наука стоит на месте.
Борисов прошелся по кабинету. Институт, с которым у него были связаны годы, живет полной жизнью. Он называл имена, уже не знакомые для Дашкевича. А ведь многие из этих людей были широко известны…
Прошлое вновь возникло перед Борисовым. Какие бы годы ни приходили, он никогда не жалел о той молодости, определившей всю будущую жизнь его поколения. Торопливость, которая владела ими, была не ребячливостью, а огромным стремлением изменить мир.
Они не писали диссертаций, потому что для этого не было времени, им нужно было спешить работать и искать, чтобы в каждое дело внести свои поправки. Как-то Лунин, усмехнувшись, сказал ему: «Ваш итог — заведующий отделением Валунецкой больницы, и все». Борисов прошелся По комнате тихо, медленно, точно прислушивался к себе. Да, некоторые его товарищи теперь профессора — это верно. Может быть, им стоит завидовать? Он улыбнулся и покачал головой.
Он закурил, взял в руки коробочку с ампулами Воробьева. Жаль, что лекарство пришло с опозданием.
Его взгляд упал на небольшой портрет, выполненный в карандаше местным художником, его больным. Пожалуй, Борисов получился более молодым и немного легкомысленным. Докторскую шапочку художник сдвинул набекрень, а губы сложил в простодушную улыбку.
По коридору прошла Мария Михайловна. Борисов торопливо разогнал по комнате папиросный дым, открыл форточку и с любопытством посмотрел на свое отражение в стекле. Вот они, морщины, которые скрыл почему-то художник. Как ниточки бегут от глаз, бороздят подбородок. Все ли они от старости? Или, может быть, их оставили бессонные ночи, работа, беспокойство? Сколько раз он просыпался ночами от мыслей: правильно ли поставлен диагноз, все ли сделано? Ни себе, ни другим он не прощал равнодушия. Врач, безразличный к чужой беде, становился его врагом.
Он знал и другое равнодушие, которое выглядело тихим и добрым. Такие люди жили в своих комнатах и выполняли работу хорошо, аккуратно, но когда рядом возникала беда, они отворачивались и проходили мимо, насвистывая «чижик-пыжик».
Он презирал этих людей, иногда боялся их. И все-таки он жил для других и, хотя многого задуманного раньше, не удалось выполнить, понимал, что сделано немало.
А ведь когда-то его шеф любил повторять слова французского психиатра, что, если бы каждого шестидесятилетнего человека разложить на три существа с двадцатилетней разницей, они стали бы лютыми врагами. Теперь ему за шестьдесят, и над фразой Плавнева стоит подумать. Испугался бы он двадцатилетнего Саши Борисова? Нет. Конечно, многое бы выглядело наивным, но идеи, которым они посвятили свои жизни, не стерлись и не поблекли.
Он опять остановился перед стеллажом, отыскивая взглядом какую-то книгу. Наконец нашел ее, пододвинул лесенку и осторожно поднялся наверх.
На сером переплете был отмечен год 1934. Как давно это было! Борисов сел в кресло и открыл первую страницу.
«Дорогому Александру Сергеевичу от сотрудников кафедры. Мы обязаны Вам идеей — целым направлением в наших исследованиях».
Борисов перелистал страницы, вспоминая людей, с которыми долго работал, и снова открыл титульный лист. Теперь книга имеет только исторический интерес, а научное открытие давно принадлежит людям. Он вынул ручку и долго обдумывал новую надпись.
Ему хотелось подарить Дашкевичу сборник — наверное, самое дорогое, что сохранилось у него как память прошлого.
Когда-то он узнал, что самая большая радость для человека — чувство своей полезности. Полезности многим. Это, пожалуй, единственная причина, из-за которой стоит выбирать путь ученого…
Борисов задумался. Ему нужно было многое сказать Дашкевичу. За эти годы не только Дашкевич узнал кое-что, но и он, Борисов, многое понял иначе. Оказывается, опыт, если его некому передать, — это балласт, обуза, с которой человек еще больше ощущает свое одиночество. Всего несколько лет назад его преследовал страх человека, которому не перед кем раскрыть секрет закрытого клада — опыта всей жизни, и он вынужден забрать все с собой, туда, где это никому не понадобится. Теперь он был спокоен. Слова переполняли его, но он не мог выбрать из них самые нужные, непохожие на завещание.
Наконец написал:
«Я тебе очень обязан. А. Борисов».
Он прошелся по комнате. Пожалуй, только глупцам не ясно, что молодость, так же как и старость, — понятие не календарное. Борисов остановился около открытого окна. Перед ним лежала проезжая дорога, изрытая машинами и телегами. Она вела к лесу, туда, где сорок лет назад любили собираться его друзья. Борисов словно прислушивался к себе. Вот они, спутники мятежной юности: Софа, Изька, Михаил и Петька. Идут за Борисовым. Спешат к лесу, чтобы всем вместе обсудить важные события, которые произошли с ним за последние несколько месяцев. Давно ты не встречался со своими друзьями, Борисов…
— Ну, как дела, Саша?
— Неплохо, совсем неплохо, Софа.
— Как твой Дашкевич? Не разочаровался?
— Нет. Думаю, он не хуже Петьки или Изьки.
Софка засмеялась.
— Это ты перехвалил! Ты же сам говорил как-то: теперь таких, как мы, не бывает.
— Значит, ошибался.
— А сейчас? Не ошибаешься?
— Нет. Сейчас уверен.
— А что я говорил! — крикнул Мишка. — Помнишь? Я говорил: наша цепь не прервется. Мы идем друг за другом, как альпинисты.
— Помню, — улыбнулся он. — Только знаете, мне стало казаться, что теперь Дашкевич идет в этой цепи первым. А я иду за ним, и он словно поддерживает меня.
Он подмигнул Изьке. Тот захохотал во все горло. А Софка опять сбилась с ноги. Пришлось остановиться, чтобы она пошла с левой.
— Удивительная связь между нами. Я чувствую ее всем существом, и мне так хочется жить. Это великолепно, что я ему нужен.
— Ты ему, а он тебе. Так и должно быть, — сказала Софка. — Может, в этом и есть настоящее счастье?
— Да, пожалуй, я счастлив. Сейчас даже неловко вспоминать, как я его встретил три года назад. Решил: он такой же, как те, что приезжали раньше. Но потом понял…
— Все-таки понял? — хитро прищурилась Софка.
— Гиндину я уже встретил иначе. И мне кажется, она не хуже, чем Софка.
— Это ты зря, — обиделся Изька. — Таких, как Софка, теперь не бывает. Ты это сам говорил.
— Значит, ошибался.
— А теперь не ошибаешься?
— Теперь нет.
— Может, что-то происходит в жизни? Как ты думаешь, Саша?
Он ответил не сразу. Слишком важное слово от него ждали друзья.
— Происходит.
— Ха! —
