шелохнуться, разбудить Гошу, и прислушивалась к его дыханию. Она испытывала какое-то новое, глубокое чувство, которого никогда не знала. Это чувство полностью захватило ее, и теперь она вся была точно погружена в мечту.
Она боялась засмеяться, повернуть голову, наслаждаясь бесконечной расслабленностью.
«Это должен быть сын. Такой же лобастик, как Гошка».
Ее сердце сжалось, и Мила закрыла глаза, что-бы еще лучше почувствовать ЭТО. Счастье, новое, неизведанное, наполнило ее. Она подумала: «Нужно рассказать Гоше о сыне, — но тут же возразила: „Пусть это будет моя тайна“».
Гоша улыбался во сне. Мила осторожно прикоснулась к нему.
— Сам поймешь, — чуть слышно сказала она.
Светало. Мила отыскала глазами будильник: было шесть часов. Она двигалась бесшумно, останавливалась после каждого шага, иногда оглядывалась: спит ли Гоша? Потом перевела бой на восемь утра и вышла на улицу.
На проснувшихся цветах сверкали капельки утренней росы. Цветы наклонили головы и поздоровались с Милой.
«Доброе утро, цветы», — подумала она.
Спокойно повернул к ней свою сонную морду соседский пес.
«Доброе утро, пес», — улыбнулась она.
Около магазинов в центре Валунца на перевернутых ящиках «кемарили» дворники, толстые, как коты, а рядом с ними, поджав хвосты, «кемарили» коты и кошки, толстые и невозмутимые, как дворники.
«Доброе утро, коты и дворники», — засмеялась она.
На бетонной дороге, там, где несколько лет назад было болото, с обочины ее приветствовала осока. Раньше здесь был камыш с бархатистой шапкой.
Теперь здесь никогда не будет камыша, а осока только напоминает о том, что здесь было болото.
«Без болота лучше, — подумала Мила. — Доброе утро, осока».
В лесу ее приветствовала иволга. Она пела любимую песню, и березки прислушивались к ее пению.
В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед.
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.
«Доброе утро, иволга».
«Доброе утро, поэт, которого еще недавно я не знала».
Она вошла в лес и пошла тропинкой наискосок, стараясь сократить путь. Было удивительно тихо. Мила остановилась около старой ели у муравейника, пытаясь понять какую-нибудь закономерность в рабочей торопливости муравьев. По коре ели бежали вверх и вниз гладкие, похожие на лакированные гоночные автомобили, муравьи. Мила приклеила смолой красный лепесток от шиповника на их пути, и муравьи-автомобили встали, как по знаку светофора, нетерпеливо перебирая задними ногами.
— Путь открыт, — сказала она и, улыбаясь своим мыслям, сняла лепесток.
Было еще прохладно. Но над лесом уже вставало солнце — начинался хороший день.
Глава 12
«Буду проездом Новосибирск 17 августа вагон восемь». Я держал в руках телеграмму; еще час, и новосибирский поезд пройдет через Валунец. Нужно спешить…
Борисова в отделении не было.
— У главного, — сказала сестра.
Я спустился на первый этаж, прошел мимо бухгалтерии, статистики и повернул направо — там кабинет Сидорова. Медные головки гвоздей крестом пересекли гранитоль, огородили края массивной двери. Я постучал.
— Простите, Петр Матвеевич, — я на минутку к Александру Сергеевичу.
Сидоров недовольно откашлялся.
— Что у тебя? — спросил Борисов.
— Вот, — сказал я, протягивая телеграмму. — От Корнева. Хочу встретить поезд.
— Разрешите, — сказал Сидоров, забирая телеграмму.
Он отодвинул листок далеко от себя, как все дальнозоркие люди, и вслух прочел текст.
Возникла пауза.
«Богиня правосудия решает важный государственный вопрос: можно ли отпустить на один час врача Дашкевича? — думал я, разглядывая недовольное лицо главного врача. — Сейчас на весы справедливости осторожно переносится тело подсудимого. Так. Не кантовать. Не так-то много весит Дашкевич. Теперь нужно положить вон ту гирьку. Ее вес равен одному часу. Ого! Гирька, кажется, перетягивает…»
Сидоров сморщился.
— Иди, иди, — сказал Борисов. — Я сейчас поднимусь в отделение.
— Спасибо, — сказал я и пошел к дверям.
— Балуешь ты его, Александр, — недовольно заметил Сидоров. — Мне иногда хочется с тобой поссориться.
Сидоров засмеялся. И как бывало только в разговоре с Борисовым, в его голосе послышались скорее смирение, чем угроза.
— А Деда-то он боится, — с забавным, почти детским удовлетворением открыл для себя я.
Я смотрел себе под ноги, перебрасывал вперед маленькие камушки и спешил их догнать. В кассе вокзала сказали, что поезд опаздывает на пятнадцать минут. Я в который раз прошел мимо сидящих на тюках и чемоданах отъезжающих и подумал, что самое скучное в жизни — это ждать опаздывающий поезд.
Здесь, на вокзальном перроне, среди стука колес, ржавых товарных вагонов, шмыгающего взад и вперед паровоза, я почувствовал щемящую тоску проводов. Когда-то в Ленинграде, на вокзале, я оказался рядом с незнакомой девушкой, рыжей, веснушчатой, с острым носиком. Уезжали геологи. Девушка стояла не шевелясь метрах в пяти от отходящего состава дальнего следования, прятала лицо в воротник, точно старалась защититься от назойливого хохота, летящего по перрону. И когда паровоз тронулся, девушка шагнула вперед, точно ее потянули за собой, и закрыла уши руками, чтобы не слышать шума толпы, стука колес, веселой музыки в репродукторе, которая скорее гнала людей с вокзала, чем успокаивала.
Вот и сейчас… Закричал паровоз. Пробежала дежурная по вокзалу. Отъезжающие бросились в сторону, перетаскивая тяжелые чемоданы, — видимо, им сказали, что вагон остановится впереди, — но когда состав остановился, оказалось, что их вагон сзади, и люди бросились обратно.
С подножки вагона спрыгнул Стаська в тренировочном костюме, спружинил и нетерпеливо посмотрел по сторонам. Я подбежал к нему, и мы обнялись так, что захватило дыхание. Мы сжимали руки еще сильнее, не произнося ни звука.
— Встретились.
— Встретились. А как же иначе?
Мы смеялись и торопливо искали слова, не всякие, не любые, а те, которые нужно сказать при встрече, за три минуты стоянки поезда.
— Едешь?
— Угу.
Стасик посмотрел вокруг.
— Мила в лагере, — объяснил я.
— Жаль.
— Я тоже хотел вас познакомить.
— Еще познакомишь, — сказал Стаська. — Твой Валунец — гигант.
— А в Новосибирске что?
— Черт знает что там, в Новосибирске. Я раньше не думал, что сесть на поезд в Ленинграде и куда-то уезжать — это трудная штука. Черт знает что еще будет в Новосибирске.
Он горько вздохнул, и я почувствовал неуверенность, сомнения, возникающие тогда, когда человек теряет что-то близкое, привычное и не может освободиться от нахлынувших воспоминаний, которые тащатся за ним сквозь тысячи километров.
— А у тебя что?
— Ничего особенного.
Мне захотелось рассказать о Миле, но было страшно, что сейчас, когда осталась одна минута, это прозвучит глупо и я не прощу себе потерянной встречи. Тогда я вспомнил, что у Стаськи можно проконсультироваться по поводу препарата Воробьева.
