Владимирович, и опять громко засмеялся.
Все утрясется…
Ремцов набросил пальто и, перескакивая через ступеньку, сбежал вниз по лестнице. Сын ждал во дворе.
— Держи! — крикнул Ремцов и коротко паснул Мишке плоскую ледышку. Тот остановил ее носком ботинка и отбил отцу. Ремцов левой ударил с лету.
Оба глядели, как лед чиркнул по асфальту, и, отскочив от кирпича, выскользнул на тротуар.
— Гол!
— Хулиганы! — закричала какая-то тетка, подпрыгивая на одной ноге.
Она уже бежала к Мишке.
— Это не он! — успел крикнуть Ремцов.
— А кто?
Тетка недоверчиво поглядела на солидного мужчину в дорогой папахе и хорошем пальто.
— Другой.
Ремцов показал на лестницу.
Они прошли с серьезными лицами мимо женщины, свернули за угол и расхохотались.
— Чуть в милицию не угодили.
— Неплохо бы, — сказал Мишка, весело поглядывая на отца. — У меня как раз контрольная.
Ремцов подтолкнул Мишку в спину и, стараясь быть строгим, сказал:
— Я тебе дам «неплохо»…
Он следил, как не спеша, чуть враскачку, идет его сын. Уши меховой шапки были подняты, но не завязаны. Теперь одно ухо вывернулось и словно помахивало Ремцову. Он улыбнулся: впереди шел не его сын, а будто бы он сам. «Сейчас войду в школу, буду волноваться: спросят по истории или нет…»
Он так и не расстался с этим ощущением, залезая в переполненный автобус. Ремцова толкали, поворачивали, на каждой остановке продвигали к выходу. Задолго до института он увидел впереди Димку Сазонова, кивнул, но пробиться не смог. Теперь они изредка поглядывали друг на друга. «Нужно поговорить, — глазами сообщил Ремцов. — Только никак не протиснуться».
«Можно на улице, когда выйдем», — улыбнулся Сазонов, и на его некрасивом худом лице появлялось выражение смиренного терпения.
За окном мелькали знакомые улицы. Тысячу раз Ремцов ездил по этому маршруту и хорошо знал, что сейчас появится газетный киоск со старичком киоскером («киоск проехали»), потом будет пустой лоток — продавец приходит позднее («лоток промелькнул»), новое здание какого-то института («так ни разу и не прочел вывеску»).
Сазонов тоже смотрел в окно. Ремцов вдруг подумал, что, видимо, с детства что-то есть в человеке, определяющее его судьбу. И не гадалка, а хороший психолог мог бы предсказать будущее ребенка. Интересно, каким был Сазонов? Бойким или, наоборот, тихоней?
Опытным взглядом бывшего спортсмена он оценил узкоплечую, словно вытянутую фигуру с небольшой горбатинкой выше лопаток, и решил, что Сазонов никогда не дрался, не гонял мяч, а, верно, ходил во Дворец пионеров и писал стихи. У них в классе был такой же «тихарь» Сашка Давыдов — сама справедливость, которого даже шпана признавала за третейского судью.
Несколько человек вышли из автобуса — стало чуть свободнее. Сазонов вынул платок из кармана, вытер лоб, показывая, что вспотел. «Интересно, где теперь Сашка? — опять подумал Ремцов. — Кому портит нервную систему? Режет правду-матку? И всегда есть такие… Вот ведь и он… Сколько людей шушукались, роптали на шефа, а высказался Сазонов…»
Автобус подходил к остановке. Люди зашевелились. Наконец, дверь открылась. Холодный воздух обдал Ремцова.
— Благодать-то какая! — вздохнул он, выходя за Сазоновым. — А там… Вот опять пуговицу оборвали.
— Покупай машину — сэкономишь на пуговицах.
— Защищу диссертацию — куплю, — улыбнулся Ремцов. — Только шеф четвертый месяц рукопись прочесть не может.
Он взял Сазонова под руку и почти сразу увидел шефа. Кругловский шел впереди и, точно услышав о себе, повернулся. Ремцов сильнее сжал локоть Сазонова.
Шеф дотронулся рукой до меховой шапки. Врачи поклонились.
— Здорово ты его, — сказал Ремцов, вспоминая вчерашнее заседание. — Я, пожалуй, так бы не смог.
— Надо же кому-то, — вздохнул Сазонов, и на его лице появилась растерянность. — Молчим все… Мне как раз не хотелось выступать.
Он закашлялся, покраснел, точно воспоминание о вчерашнем было для него мучительным.
— Я шефу очень многим обязан. Десять лет назад он учил меня оперировать, потом — в науке. Вы не застали, он ведь был прекрасный хирург. И ученый.
— Но в последнее время… — Ремцов с уважением поглядел на товарища. Да, именно этот тихий человек сказал первым, что в клинике стало неинтересно работать и люди, которым доверяет шеф, — скорее политики, чем врачи.
Днем Ремцову пришлось зайти к Кругловскому и просить проконсультировать больную.
— Если можно, позднее, — извинился шеф.
После трех часов Ремцов зашел в кабинет второй раз.
— Я не забыл, — сказал шеф.
Теперь было около шести. Ремцов сел у поста в коридоре, боясь пропустить шефа, и писал одну за другой истории болезни.
Как всегда, за час до раздачи ужина в клинике наступила тишина.
«Это он специально… — нервничал Ремцов. — Пусть, мол, подождет…»
Дописал историю болезни, перечитал, затем вырвал лист и стал подклеивать новый.
— У, черт! — тихо выругался он. — Состояние удовлетворительное… Чушь какая-то.
Он переписал историю болезни. «Вот так каждый день, — досадовал Ремцов, поглядывая на дверь кабинета Кругловского. — То одно, то другое. А может, шеф и не собирается смотреть больную? Придется просить еще раз. Так оставить нельзя… Держит, как заложника».
Он вскочил, почувствовав руку на своем плече. Перед ним стоял Кругловский.
— Заждались? — мягко спросил шеф. — Идемте в палату.
Ремцов пропустил Кругловского вперед, как и положено по неписаным законам клиники. Его вновь поразила жилистость и молодецкая гибкость шефа. «Человек без возраста, — подумал Ремцов. Можно дать и пятьдесят и шестьдесят. А ему, говорят, семьдесят третий. Пора на пенсию. Только дудки… Скорее мы уйдем…»
Звонкие шаги Кругловского разбудили традиционную тишину.
Сестры на первом, а затем и на втором посту поднялись, медленно поворачивая головы ему вслед.
У больной они пробыли не больше минуты. Кругловский ловко ощупал живот, почти не причинив боли. Спросил, как больная себя чувствует, и, между прочим, будто это интересовало только Ремцова, прибавил.
— Ну, что же, дорогой доктор, дела неплохи. Даже очень.
И больной:
— Поправляйтесь.
По коридору они возвращались молча.
— Честно сказать, не вижу выхода, — наконец проронил Кругловский.
— А операция?
— Гм… Не думаю… Технически очень трудна. Больная вряд ли перенесет.
— Но это последний шанс, — горячо возразил Ремцов. — Иначе мы должны сложить руки…
— Вы очень молоды, — устало улыбнулся Кругловский. — Ах, как вы молоды! — и пошел к дверям. Ремцов растерянно смотрел вслед шефу. Неожиданно тот обернулся. — Ну что ж, не возражаю. Запишите обход. С лечением и диагнозом согласен. Можно готовить к операции. Я подпишу. Занесите в кабинет.
Ремцов стоял перед письменным столом шефа и ждал вопросов. Кругловский перелистал все страницы истории болезни, внимательно прочел запись приемного покоя, потом долго водил карандашом по пульсовой кривой в температурном листке.
Ремцов огляделся. Кресел
