в обычном месте не было. Оказывается, оба кресла поставили к дверям. Нужно было пойти за одним, но в этот момент Кругловский мог задать вопрос. Ремцов не знал, куда деть руки, и то складывал их на груди, то держал за спиной.
«К чему шеф читает все записи? Может, принести стул и сесть? А то, как школьник перед директором…»
Он, наконец, решился и, стараясь не скрипеть, пошел к дверям. Кругловский зашелестел страницами.
— Да, — сказал шеф. — Вы правы: мы обязаны бороться до последнего. Даже если человек обречен.
Что-то вроде улыбки скользнуло по его лицу. Ремцов ощутил холод, будто последняя фраза относилась к нему. Он торопливо пожал руку старика.
— Кстати, — сказал Кругловский, задерживая ладонь. — Читал первые главы диссертации.
— Моей?
— Вы догадливы.
Ремцов понял нелепость своего вопроса и окончательно растерялся. Хотелось сесть, но кресла стояли около дверей.
— И у вас… есть… замечания?
Он почувствовал головокружение: так учащенно, с перебоями забилось сердце.
— Все скажу позже. Оптом.
— Буду ждать, — тихо выговорил Ремцов, облизывая пересохшие губы.
Шеф положил руку на пачку листов машинописного текста и забарабанил по ним пальцами. Ремцов тупо смотрел на стол, не зная, что бы еще спросить у Кругловского. «Это же моя диссертация, — неожиданно узнал он. — Откуда взялась рукопись? Семьдесят четвертая страница. На полях большой вопросительный знак. Красным. Ниже — восклицательный, зеленым. Что же у меня на семьдесят четвертой? Забыл… И зеленый восклицательный… Это хорошо или плохо?»
— Когда же к вам можно зайти? — наконец спросил он.
Кругловский засмеялся.
— Все диссертанты одинаковы. Когда зайти? Помню, я злился на профессора, когда написал кандидатскую, даже ругал, — он не спускал глаз с Ремцова. — Еще бы! Читал несколько месяцев. Когда же это было? Ах, да, совсем недавно… Тридцать три года назад.
Ремцов постарался засмеяться, но получилось что-то похожее на кашель.
— Скоро прочту. До свидания.
Ремцов медленно шел к дверям, чувствуя, что разговор не окончен. «Что же у меня на семьдесят четвертой?..»
— Да, — вспомнил Кругловский как раз в тот момент, когда Ремцов распахнул дверь. — Одну минуточку.
«Что ему еще?..» — быстро подумал Ремцов, отступая в сторону кресел.
Кругловский встал.
— Мне тоже пора.
Он собрал бумаги, сложил их в ящик письменного стола и запер на ключ.
— Это хорошо, что мы вместе посмотрели больную. Случись что, и какой-нибудь демагог скажет: врач не все сделал.
Кругловский прикрыл дверь.
— Помните Митрохину?
— Я и сейчас уверен, что поставить диагноз было невозможно, — сказал Ремцов. — Болезнь протекала атипично.
— Этот случай стоило описать, — согласился Кругловский. — А что говорили некоторые… сильные задним умом?
Ремцов торопливо обдумывал, куда клонит Кругловский. Тогда на лечебной комиссии с ним спорил Сазонов. Не соглашался с тактикой.
— Ваш друг бывает слишком горяч…
— Друг? — рассмеялся Ремцов, с удивлением прислушиваясь к своему смеху.
— А я думал…
— Мы никогда не дружили, — с некоторой обидой сказал Ремцов. — Хотя, не скрою, он мне нравился.
Кругловский остановился в пролете. Под пристальным взглядом старика Ремцов чувствовал себя неловко, словно обязан был что-то разъяснить.
— Вчерашнее было мне неприятно… Я уже сказал Сазонову утром, — он сбился и, покраснев, прибавил: — С детства не люблю жаловаться. Невольно чувствуешь себя заинтересованным… Но поверьте… я с ним не согласен.
— Верю, — тяжко вздохнул Кругловский. — Вчера мне было больно. Мой ученик. Можно сказать, любимец. Как-то трудно разочаровываться. Вот старость пришла, а привыкнуть к такому не успеваешь.
Старик говорил тихо, приходилось напрягать слух, видимо, происшедшее было действительно небезразлично для него.
— В молодости мы остро переживаем измену, но быстро находим эквивалент. В старости наш выбор ограничен. Ушло, так ушло. Здесь только потеря, новое не приобретешь. И не грустно после такого… Совсем другое… Чувствуешь одиночество.
Гардеробщик подал пальто. Ремцов держал шапку Кругловского и боялся поднять на старика глаза.
— Вчера я шел домой пешком — пытался успокоиться. Куда там! Не спал ночь… Днем вяло работал. Несправедливость непостижима.
Ремцов кивнул. «Старик хитер… Но ему действительно нелегко. Предполагал ли такое Сазонов?»
Он открыл дверь и, пропуская шефа на улицу, с удивлением подумал, что стало с Кругловским: лицо сухое, глубокие морщины, прямота, которая сто́ит ему физических усилий. Именно за семьдесят…
Кругловский взял Ремцова под руку.
— О чем я только не передумал… Пытался встать на место Сазонова. Что же, у него своя правда, понимаю. Шеф стар. Не те глаза, не те руки. Против этого не пойдешь. Осталась голова. Да и то, наверно, придумали какое-то «но»…
— Зачем вы так! — возразил Ремцов.
— Нет, мой друг, — горько усмехнулся Кругловский. — Человек не имеет права терять чувство реальности. Иначе, моральный конец. Недавно я был вынужден согласиться с одним стариком публицистом. Все в старости то же, но силы… Их много меньше. И ты уже не можешь работать, как раньше.
Он вдруг спросил:
— Замучил? — И пошутил: — Человеку необходимо периодически исповедоваться. Хорошее средство от гипертонии. Христиане были не дураки.
— Мне тяжко все это слушать, — вздохнул Ремцов.
— А если вы, молодые, правы и жизнь неумолима, то нужно уходить. Поработал — дай другим. — Он неожиданно повысил голос. — Только как уйти? Бросить клинику, больных, незаконченные диссертации? Перечеркнуть сорок страниц жизни из семидесяти?
Ремцов невольно сочувствовал ему.
— Вчерашнее непростительно! — сказал Ремцов. — Непростительно!
Шеф сжал ему локоть.
— У меня интересные планы. — Ваша диссертация — начало большой работы. Мы должны быть вместе.
Он остановился и испытующе поглядел на Ремцова.
— Значит, не отдадим клинику?
— Нет, — не сразу ответил Ремцов, ощущая холодок на спине.
Шеф улыбнулся.
— Сазоновых мало, но если мы не дадим им боя — погибнет большое дело. Помните у Толстого: плохие объединились, значит, осталось немного — объединиться хорошим. Вам куда?
— Направо.
— Жаль.
Кругловский протянул руку. Взгляд шефа был почти жестоким.
— Надеюсь на вашу поддержку.
Ремцов кивнул и медленно побрел к дому. На остановке, точно ожидая его, стоял трамвай. Ремцов вскочил на подножку, но больше пяти минут не мог просидеть в вагоне. Казалось, трамвай еле ползет.
Он сошел на несколько остановок раньше. Мысли путались в голове. Вспоминался разговор с Кругловским, но тут же он представлял будущую встречу с Сазоновым. «Как быть дальше? Зачем я дал старику повод? Он сам не ожидал, что все окажется так просто… Чем я рисковал? Диссертацией? — тошнота подступала к горлу. — Я отказался, нет, продал Сазонова».
Ремцов не заметил, как поднялся на шестой этаж и долго стоял около квартиры, забыв позвонить.
Перед ним белел звонок. Он поднял руку и, еще больше раздражаясь, изо всех сил стал нажимать на кнопку.
Ремцов сидел один в кабинете и все еще пытался
