свежий воздух наполнил комнату, но легче от этого не стало. Да, он слишком заискивает перед сыном. Так можно потерять последнее уважение…
Решение не приходило. Ремцов сжал голову руками, точно старался приглушить удары пульса. Потом сказал:
— Время покажет. На катке он заговорит. Он всегда гордился мной, когда дело касалось спорта.
Ремцов достал коньки, попробовал ногтем лезвия и вышел к сыну.
Они шли по улице — большой и маленький Ремцовы — очень похожие друг на друга. И оба молчали. Иногда большой Ремцов поглядывал на маленького. У мальчика было хмурое лицо, поджатые губы. «Может, рассказать ему о Кругловском? Поговорить, как со взрослым? Парню одиннадцать. Пусть знает, в жизни есть не только хорошее. Нет, — тут же возразил он. — Этого делать нельзя. Он поймет все по-своему. Я окончательно разрушу наши отношения».
Никогда раньше Ремцов не думал, о чем говорить с сыном, но теперь…
— Пойдем пешком или поедем? — спросил Ремцов, подходя к трамвайной остановке.
— Пешком.
— Идет, — согласился Ремцов. — И так мало двигаюсь. Скоро начнет твой батя жиреть… — он испугался своей фразы — трудно было сообразить, какой смысл могут получить теперь эти слова.
Мишка не ответил.
— Нет, — сказал Ремцов, словно оправдываясь. — Не иссякли казацкие силы. Есть еще порох в пороховницах!
Он согнул в локте руку, демонстрируя мускулы, и слегка придвинулся к сыну.
— Во, пощупай! Через куртку почувствуешь! Бывший чемпион города по конькам Б. Ремцов и будущий чемпион страны по всем видам спорта М. Ремцов. Отец и сын.
Он надеялся хотя бы на улыбку, но расшевелить сына не удавалось. А может, просто сказать ему… Ну, старикашка, не обижайся. Давай по корешам. Как раньше. Мы же взрослые люди. А про Кругловского забудь — я дал промашку. Ты был прав. В жизни нужно уметь прощать. Поверь — твой батя неплохой человек. У него были друзья… Есть, — слово «Сазонов» возникло в голове, но Ремцов старался думать о другом. — Не нужно быть букой. Помнишь, как ты маленьким говорил: «Бося не будю». И я больше не буду.
Но вслух он сказал:
— Знаешь, как меня в школе звали? Ремнем. И не за фамилию — за мышцы. Был жутко сильным. Мог сразу двоих.
— Ну?
— Зуб даю, — засмеялся Ремцов, вспомнив поговорку своего детства.
— И меня и маму?
Ремцов перестал смеяться: сын ничего не забыл. Как дорого бы заплатил он, Ремцов, за то, чтобы вчерашнего не случилось… Он понимал: снова завоевать доверие будет трудно.
В самом конце проспекта засветил огонек такси. Ремцов с надеждой подумал, что сейчас они с сыном сядут в машину. Потом войдут в кабинет Кругловского. И тогда мальчик своими глазами увидит, на что еще способен его отец.
— Ремень! Ремень! — кто-то закричал совсем рядом.
Ремцов с удивлением оглянулся. Через дорогу, размахивая коньками, бежал мальчишка.
— Это кто? — спросил Ремцов, провожая взглядом промчавшееся такси.
— Крендель! — радостно закричал Мишка. — Куда? На «Динамо»?
— Не! — крикнул Крендель. — На ЦПКО. Там лед — во!
— Па… — умоляющее сказал Мишка. — Пошли на ЦПКО. Там лед — во!
— Пожалуйста, — улыбнулся Ремцов.
Он закурил. Мальчишки шли, обнявшись, и о чем-то весело спорили.
«Ну, вот и забыл все твой Мишка, — с каким-то облегчением подумал Ремцов. — Мы-то, взрослые, преувеличиваем… Возводим в степень… А детство — оно не злопамятно…»
Мать
Василиса крикнула из раздевалки:
— Дуся! За Ивановым…
Дуся застегнула халат, погляделась в зеркало, поправила прическу.
— Миша, за тобой пришли. Убери кубики.
Пятилетний Миша скинул кубики в корзину и бросился одеваться.
— А «до свидания»? — хотела сказать Дуся, но не сказала. Она подобрала заводную игрушку, положила на место и пошла в раздевалку.
— Как мой-то, Евдокия Сергеевна? — поинтересовалась мать.
— А как ты сам думаешь, Миша?
— Я — баловник.
Мать рассмеялась.
— Сегодня суббота. Все стараются детей пораньше взять.
— Конечно.
Дуся проводила Ивановых до лестницы и остановилась в пролете. Мишка шагал важно, с достоинством, не оборачивался. Сверху он напоминал колобок: нос — круглая нашлепка между щечек, глаза — два самодовольных шарика, пухлый подбородок.
«Ну вот, — подумала Дуся, — забрали последнего. А он даже не оглянулся. В понедельник придет другая воспитательница, наверно, Субботина, и никто из детей не заметит перемены. Может, в первый день имена будут путать, а потом и это пройдет…»
Она прошлась по пустым комнатам, постояла около Василисы, поглядела, как та вытирает подоконники.
— Иди, Дуся, домой, — сказала Василиса. — Я и без тебя управлюсь. Всегда задерживаешься.
— Чего мне спешить? — возразила Дуся. — Отдохну. Отпуск большой. Тридцать шесть рабочих дней, не считая воскресных.
— Счастливая ты.
— Ага, — кивнула Дуся.
«Жаль, что придет в группу Субботина, — опять подумала Дуся. — Неискренняя она. Вот ведь раньше, когда Субботина свою группу имела, все только и жаловались, а теперь, как поставили на подмену, из кожи лезет: сю-сю да сю-сю. Детей только портит. Придешь из отпуска, а ребят не узнать».
Она взяла швабру, подмела комнату, а когда Василиса вышла, зашила платье кукле Матрене Федоровне. Кукла была старая, почти лысая, но Дуся всегда следила, чтобы игрушки жили у детей долго, вроде бы старились, тогда она присваивала им отчество, и в играх они становились то мамами, то бабушками.
— Ну вот и все, — сказала Дуся. — Ухожу. Посматривай за моими-то. Наверно, Субботиной отдадут.
— Ей, — согласилась Василиса и сзади подперла себя шваброй. — Теперь слюни распустит, только держись. Тьфу!
— Она педагог с опытом, — сказала Дуся не очень убежденно, надеясь, что Василиса все же с ней не согласится.
— А я на ейный опыт плюю. И детей бы своих ей не отдала. Вот ты, Дуська, хотя и горбатая, а с мальцами прямо хороша. И они тебя любят. А ребятишки хорошего человека не хуже собаки чуют.
— Ладно тебе, — Дуся от гордости раскраснелась. — Пойду.
«Седьмой час. Пятый день одно и то же, — подумала Дуся, просыпаясь. — Никак не привыкну спать подольше. А вот кончится отпуск, тогда, наверно, встать не смогу».
Она полежала несколько минут с закрытыми глазами.
«Чего залеживаешься? — сказала она себе. — Живешь на юге, а юга-то не видишь. Одна работа на уме».
Она быстро оделась, положила в сумочку несколько бутербродов, термос с чаем и вышла на улицу.
Пляж начинался около самого дома, и с крыльца были видны раздетые бледные фигуры курортников, пришедших «схватить самого полезного солнца». Песок был еще холоден, даже мокроват, поэтому отдыхающие стояли, закинув головы, закрыв глаза, неподвижные и величественные, словно вынесенные на просушку гипсовые манекены.
«Через час-полтора станет жарко, — решила Дуся, спускаясь к шоссе. — И я как
