Читаем без скачивания Тисту - мальчик с зелеными пальцами - Морис Дрюон

Заметим, кстати, что подобная профессия требует от людей обширных познаний.

Когда ботаники собираются все вместе, то такое сборище называется у них конгрессом. И так, в Пушкостреле состоялся конгресс ботаников. И если существует на белом свете бесчисленное количество самых разно­ образных цветов, то, не в пример цветам, все ботаники делятся всего лишь на три категории: ботаники известные, ботаники выдающиеся и ботаники знаменитые. Встречаясь, они величают друг друга или «сударь», или «господин профессор», или "достопочтимый коллега".

Поскольку пушкострельская гостиница была битком набита журналистами, наотрез отказавшимися ее покинуть, городским властям, при­шлось - надо же где-то размещать ботаников! - разбить на главной площади своего рода кемпинг. С виду он чем-то напоминал цирк, но цирк захудалый.

Тисту жил в постоянной тpeвoгe.

- А вдруг они дознаются, что сделал это я? - доверительно сказал он как-то раз Седоусу. - Вот будет номер!

- Не тревожься попусту, - успокоил его садовник. - Вся эта публика не способна сделать даже простой букет. Даю усы на отсечение, что они ни о чем не догадаются!

Садовник не ошибся: за целую неделю ботаники, изучившие с лупой в руках каждый цветок, каждый листик, не продвинулись в своих изыска­ниях ни на шаг. Тюремные цветы оказались самыми обычными цветами, это было очевидно, и отличало их от своих собратьев лишь одно: все они выросли за одну-единственную ночь. Тогда ученые ринулись в бой: ожесточенные споры, обвинения во лжи, в невежестве и мистификации так и гремели над кемпингом. И на этот раз кемпинг действительно напоминал настоящий цирк.

Но, как известно, любой конгресс, завершая свою работу, обязательно принимает резолюцию. Вот и ботаники перед закрытием конгресса тоже приняли соответствующую резолюцию, специально пересыпанную латинскими словами, дабы никто и ничего в ней не понял. В ней говорил ось об особых атмосферных условиях, о птицах, которые якобы могли зане­сти туда семена, об исключительной плодородности земли возле тюрем­ных стен, которую облюбовали пушкострельские собаки. Потом все эти ученые мужи покинули город, отправившись в другую страну, где вдруг объявилась вишня без косточек. Только тогда Тисту наконец вздохнул свободно.

А что же заключенные? Вам, наверно, хочется знать, что думали они сами обо всем происшедшем.

Так знайте же, что изумление ботаников, их волнения, даже их смятение - все это было ничто по сравнению с восхищением заключенных.

Раз перед глазами у них уже не маячили решетки в камерах, а тем более колючая проволока и острые зубцы на стенах, то отныне они и не помышляли о бегстве. Ворчуны перестали ворчать, ибо с удовольствием созерцали теперь все окружающее, а неугомонные злыдни тоже угомонились и уже не злились, не дрались между собой.

Жимолость, забившая все замочные скважины, мешала закрыть двери. Но самое любопытное было в том, что освободившиеся заключенные не пожелали покинуть тюрьму, потому что там пристрастились к садо­водству.

Вот с этой-то поры и стали приводить пушкострельскую тюрьму в при­ мер как единственную в мире образцовую тюрьму.

Кто же больше всех радовался? Разумеется, Тисту. Он просто торжествовал, хоть и тайком.

Но дочего же трудно хранить ка-кой-нибудь секрет!

Когда человек счастлив, его так и подмывает сказать кому-нибудь об этом; больше того, он даже готов кричать о своем счастье на всех углах и перекрестках. Ну, а Седоус, человек занятый, не всегда мог выслушивать откровения Тисту. Вот поэтому то, когда шум вокруг тюрьмы поу­тих, у Тисту вошло в привычку раз­ говаривать с пони Гимнастом.

Уши у Гимнаста были покрыты красивым бежевым пушком, до того нежным и приятным, что так и хоте­ лось прикоснуться к нему губами. И Тисту, проходя мимо пони, всегда шептал ему в самое ухо несколько слов.

Однажды утром, повстречав пони на лужайке, Тисту сказал ему:

- Послушай, Гимнаст, что я тебе скажу, но об этом никому ни слова!

Гимнаст пошевелил ушами.

- Я открыл одну важную вещь ... - прошептал Тисту, - Цветы укрощают зло.

 Глава десятая, в которой Тисту снова попадает под опеку господина Трубадuсса u узнает доподлинно, что такое нищета

Лишь невероятные события позволяют маленьким мальчикам хоть немного отдохнуть от взрослых. Вполне понятно, что украшенная цвета­ми тюрьма повергла город в величайшее изумление, впрочем не на­ долго. .. Скоро все стало на свои места, и никто уже не удивлялся, что там, где высилась некогда серая угрюмая стена, раскинулось целое море зелени.

Что ж, люди ко всему привыкают, даже к необычному.

Итак, когда страсти вокруг тюрьмы поутихли, озабоченные родители снова принялись за самое главное - за обучение Тисту.

- Полагаю, что теперь ему не мешало бы получить некоторое пред­ставление о нищете, - разглагольствовал отец.

- И потом, ему пора знать, что такое болезнь... Пусть хорошенько следит за своим здоровьем, - добавила мать.

- Господин Трубадисс наглядно и очень умело объяснил ему, что такое порядок. Пусть же он растолкует Тисту, что представляет собой нищета.

Вот таким-то образом на следующий же день Тисту с помощью свое­ го наставника господина Трубадисса узнал, что нищета, оказывается, ютится в трущобах.

Для такой вылазки Тисту посоветовали надеть старый голубой берет. Напрягая свой и без того громовой голос, господин Трубадисс объяснил Тисту, что трущобы находятся на краю города.

- Весь этот район трущоб - настоящий бич, - заявил он.

- А что такое бич? - спросил Тисту.

- Бич - это зло, великое зло, которое губит множество людей.

Господин Трубадисс мог не утруждать себя дальнейшими объяснения­ми. Сказанного было больше чем достаточно: Тисту уже потирал свои пальцы.

Но то, что он увидел, превзошло все его ожидания: тюрьма по сравнению с трущобами казалась раем. Узкие, грязные, зловонные дороги петляли между неким подобием лачуг. Глядя на эти ненадежные, зияющие ще­лями сооружения, кое-как сбитые из гнилых досок, так и думалось, что при малейшем порыве ветра все они рухнут. Непонятно было, как это они еще держатся! Двери залатаны были или картоном, или старыми досками от ящиков из-под консервов.

По сравнению с опрятным, каменным, богатым городом, который ка­ждое утро подметали, вычищали, выскабливали, район трущоб казался совсем иным городом, уродливым и грязным; он даже вроде бы стыдился своего каменного собрата. Тут не было и в помине ни фонарей, ни тротуаров, ни лавок, ни муниципальных мусорщиков.

«Здесь не мешало бы посадить хоть немного дерна; он вобрал бы в се­бя всю грязищу и украсил бы эти ужасные дороги ... и потом ... посадить бы побольше разных вьюнков вроде ломоноса. Они наверняка укрепили бы эти жалкие, готовые развалиться лачуги", - размышлял Тисту, при­ касаясь пальцами к уродливым строениям.

В переполненных лачугах жило несметное количество людей, и у всех был, разумеется, болезненный вид. «Поживи-ка в такой теснотище, да еще без света - сразу побледнеешь...  как цветок эндивий, который Седоус выращивает у себя в погребе. Если бы со мной обращались так же, как с этим цветком, я был бы несчастлив".

И чтобы дети трущоб могли полюбоваться на яркие цветы, Тисту решил рассадить у окошек красную герань.

- Скажите, а почему все эти люди обитают в каких-то кроличьих клетках? - неожиданно спросил Тисту.

- Очевидно, потому, что другого дома у них нет. Вы задаете мне глупые вопросы, - отозвался господин Трубадисс.

- Почему же нет у них дома?

- Потому что у них нет работы.

- А почему у них нет работы?

- Потому что им не везет.

- Значит, у них вообще ничего нет?

- Совершенно верно. Это-то и есть нищета.

«По крайней мере завтра у них будут цветы», - порадовался про себя Тисту.

Потом он увидел какого-то мужчину, избивавшего женщину, и ребен­ка в слезах, бросившегося наутек.

- Разве нищета озлобляет людей? - спросил Тисту.

- Бывает и так, - ответил господин Трубадисс и тут же произнес громовую речь, всю пересыпанную зловещими словами.

Из его речи явствовало, что нищета чем-то напоминает отвратитель­ную черную курицу. У нее дурной глаз, крючковатый клюв и огромные, как мир, крылья, под которыми прячутся ее омерзительные цыплята. Господин Трубадисс знал их всех по именам: вот цыпленок-воровство, тот самый, который очищает кошельки и взламывает сейфы; вот цыпленок­ пьянство, который хлещет вино рюмку за рюмкой и валяется потом в сточной канаве; вот цыпленок-порок, которого так и тянет к подлым поступкам; вот цыпленок-преступление, который здорово смахивает на убийцу с револьвером в руке, ну и, конечно, самый зловещий - цыпленок-революция ...

- Тисту! Вы меня совсем не слушаете! - взвился господин Труба­дисс. - Перестаньте трогать руками всю эту грязь! Что за идиотская ма­нера за все хвататься! Наденьте перчатки.