Нарком внешней торговли Красин заявил на XIII съезде РКП(б), что Россия и Германия по объективным условиям как бы созданы друг для друга[45].
Несомненно, что за всем этим стоял конкретный политический расчет. Он заключался в том, чтобы, использовав имеющиеся противоречия между Антантой и побежденной Германией, расколоть враждебное СССР капиталистическое окружение, прорвать экономическую и дипломатическую блокаду страны, усилить ее оборонную мощь за счет военно-политического и технического сотрудничества с Германией. При этом вопросы обороны выдвигались на первое место.
Выступая на январском 1925 г. Пленуме ЦК ВКП(б), Сталин отмечал: «Вопрос о нашей армии, о ее мощи, о ее готовности обязательно встанет перед нами при осложнениях в окружающих нас странах как вопрос животрепещущий… Если война начнется, то нам придется выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашку весов, гирю, которая могла бы перевесить»[46].
В марте-апреле 1926 г. обсуждение проекта советско-германского политического договора вступило в решающую стадию. Советская сторона добилась внесения устраивавших ее поправок в статьях 2 и 3, после чего текст договора был практически согласован. 24 апреля 1926 г. в Берлине состоялось его подписание.
В статье 1 говорилось, что основой взаимоотношений между СССР и Германией остается Рапалльский договор. Правительства обеих стран обязывались «поддерживать дружественный контакт с целью достижения всех вопросов политического и экономического свойств, касающихся совместно обеих стран».
Статья 2 гласила, что «в случае если одна из договаривающихся сторон, несмотря на миролюбивый образ действий, подвергнется нападению третьей державы или группы третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта».
В статье 3 указывалось, что ни одна из договаривающихся сторон не будет примыкать к коалиции третьих держав с целью подвергнуть экономическому или финансовому бойкоту другую договаривающуюся сторону[47].
Договор был заключен сроком на пять лет.
Учитывая политическое значение военного сотрудничества для взаимоотношений двух стран, а также его практическую пользу в деле повышения боеспособности РККА, полпред СССР в Германии H. Н. Крестинский настоял на проведении в Берлине в марте 1926 г. переговоров советской военной делегации с высшим политическим и военным руководством Германии.
Советское видение сотрудничества было представлено И. Уншлихтом. Учитывая, что военно-промышленное сотрудничество для Москвы было главным, основной упор Уншлихт сделал именно на него:
1. В военной промышленности: советская сторона предоставляет подходящие заводы, немецкая – недостающее оборудование и капиталы; обе стороны делают гарантированные заказы; к военному производству присоединяются смежные отрасли гражданской промышленности.
2. Проведение в СССР научных опытов и испытаний для развития запрещенной в Германии военной техники.
3. Развитие военных школ рейхсвера в СССР.
4. Взаимное участие на маневрах, полевых поездках, военных играх.
5. Обмен разведывательными данными («Его желательно развивать так, чтобы “с немецкой стороны получать больше, так как мы передаем все, могущее их интересовать”»)[48].
Сект согласился с такой постановкой вопроса, отметив лишь, что при этом надлежит считаться с отсутствием у рейхсвера собственных средств, достаточных для постановки новых производств в СССР.
12 июля 1926 г. новый немецкий посол Г. фон Дирксен подвел итоги:
«1200 тыс. снарядов складированы в Ленинграде, будут транспортированы в Германию (нарушение Версальского договора). 2. Липецк. Обучение немецких курсантов в военной школе летчиков (нарушение Версальского договора). 3. Обмен военными и морскими миссиями (если, может быть, и не нарушение Версальского договора, то, во всяком случае, опасность тяжкой компрометации). 4. Мы строим в России химзавод. 5. Мы содержим танковую школу. 6. “Юнкере”. 7. Предстоят переговоры с Уншлихтом о переносе немецкой (военной) промышленности в качестве оборонной промышленности в Россию (“Райнметалл”, “Круп”). 8. Мы инвестировали в военную промышленность 75 млн марок»[49].
Ориентация на упрочение отношений с Германией и борьба с Польшей за влияние в Северо-Восточной Европе, являвшиеся первостепенными и органично взаимосвязанными направлениями международной политики СССР второй половины 1920-х гг., вполне соответствовали стратегическим установкам Красной Армии. Действовавший к середине 1920-х гг. план развертывания Красной Армии в случае войны на Западе исходил из предпосылки одновременного выступления против СССР Польши и Румынии, которые будут опираться на поставки военных материалов и вооружения со стороны Франции, Чехословакии и Великобритании. В докладе начальника Штаба РККА Тухачевского, подготовленном в конце 1925 г. и содержавшем первый набросок всеобъемлющего плана войны, предлагалось подтвердить этот тезис и предусмотреть на западном театре три основных операционных направления (два против Польши, одно против Румынии). «Прибалтийские государства Эстония, Латвия, Литва и Финляндия, несмотря на ряд мероприятий, предпринятых Польшей с целью вовлечения их в общий антисоветский союз, несмотря на то что эти государства (за исключением Финляндии) фактически на вхождение в такой союз согласились и даже есть основание предполагать, что контактная военная работа между ними и Польшей ведется, все же ввиду их слабости всегда будут занимать оборонительную позицию»[50], – считал Тухачевский, предлагая исходить из предположения об условном нейтралитете прибалтийских государств.
Военные идеологи так же, как и политическое руководство СССР, исповедовали принцип если не экспорта революции, то, как минимум, расширения границ. В этом отношении характерна позиция М. Н. Тухачевского, в 20-е гг. командовавшего Западным фронтом. «Политические цели империалистов в будущей возможной войне тесно переплетаются, а это может привести к превращению любой войны двух отдельных государств в войну мировую, в войну двух частей земного шара – одна против другой»[51]. Смысл существования Красной Армии определялся ленинской идеологемой: «Великие вопросы в жизни народов решаются только силой»[52], что возлагало на советский «Генеральный штаб… совершенно особые задачи, выходящие далеко за пределы узких национальных рамок»[53].
Характеризуя главу советского генштаба, немецкое военное руководство констатировало: «В разговорах с высокопоставленными советскими командирами в Германии выяснилось, что его внешнеполитическая концепция была более активной, чем у Сталина, особенно во взгляде на Польшу»[54].
Военно-политическая стратегия советского военного руководства внятно обрисована в статье «Красная Армия на 6-м году Революции», опубликованной в октябре 1923 г. в военном журнале «Красная присяга»:
«К концу шестого года Советской власти назревает новый взрыв социалистической революции, по меньшей мере, в европейском масштабе. В этой революции, в сопровождающей ее гражданской войне, в процессе самой борьбы, так же, как и прежде, у нас создается могучая, но уже международная Красная Армия. А наша армия, как старшая ее сестра, должна будет вынести на себе главные удары капиталистических вооружений. К этому она должна быть готова и отсюда вытекают ее текущие задачи… Она должна быть готова к нападению мирового фашизма и должна быть готова, в свою очередь, нанести ему смертельный удар разрушением основ Версальского мира и установлением Всеевропейского Союза Советских Социалистических Республик»[55].
Ссылаясь на решения VI Конгресса Коминтерна, военная элита отстаивала правомочность ведения «войн социализма против империализма» и «оборону национальных революций и государств с пролетарской диктатурой…» Решение вопроса о немедленном ведении революционной войны в соответствии с этим зависело исключительно от «материальных условий осуществимости этого и интересов социалистической революции, которая уже началась… Действительно революционной войной в настоящий момент была бы война социалистической республики… с одобренной со стороны социалистической армии целью – свержение буржуазии в других странах»[56].
