Вскоре после ноябрьских праздников нас ночью подняли по тревоге, посадили в товарные вагоны с теплушками и повезли в неизвестном направлении. Ночью на одной из остановок кто-то из ребят прочитал название станции – Орел, а днем на другой станции читаем – Верховье. На станции Поворино нас покинули курсанты Евсеев и Лагуткин. Позже мы узнали от их друзей, что они были по чьему-то ходатайству переведены в истребительную авиашколу в город Борисоглебск. Через несколько часов очередная остановка, и наконец раздается команда: «Выгружайсь – Балашов, дальше не поедем». По вагонам пошел слух, что всех нас переводят в Балашовскую школу.
Она была старой, аэрофлотовской, но не так давно была реорганизована и тоже стала военной. К моменту нашего прибытия в ней уже насчитывалось пять учебных эскадрилий. Наша, бывшая 2-я, теперь стала 7-й. Не все наши курсанты оказались в Балашове: тех, кто не вылетел самостоятельно на Р-5 и слабо летал, отчислили. В нашей летной группе мы недосчитались курсанта Якунина.
Школа нам сразу не понравилась. Все в ней было не так, как в Олсуфьеве. Бросалось в глаза обилие курсантского состава, разбросанность гарнизона, неуютность казарменного размещения, теснота, двухэтажные койки. Более однообразная пища. Но больше всего не понравилась низкая дисциплина курсантов-балашовцев, которых мы сразу отличали по их темно-синим шинелям. Эти ребята, будучи на несколько лет старше, вели себя развязно. Смотрели на нас, как на юнцов. Среди них встречались такие, которые ходили в курсантах чуть ли не шесть лет. Этих мы называли «старичками».
Основная их масса состояла из бывших аэрофлотовских курсантов, унаследовавших более слабую дисциплину, существовавшую в школе ГВФ. Не улучшилось положение и с переквалификацией школы в военную. Командир эскадрильи капитан Мирохин, командир роты капитан Воскресенский, комиссар АЭ старший политрук Феоктистов, политрук Дьяченко, парторг, помощник политрука Ткач хорошо понимали известную истину – дурной пример заразителен. Поэтому они, опасаясь, чтобы это не распространилось на нас, проводили большую разъяснительную и воспитательную работу, концентрируя при этом внимание на выполнении уставных требований и сохранении патриотических чувств олсуфьевцев. Они хотели, чтобы хорошее впечатление, сложившееся о нас у командования школы, не изменилось.
В отличие от Олсуфьева, где караульную службу несло специальное подразделение, здесь, в Балашове, охрану несли курсанты. Как только мы прибыли сюда, нас включили в общегарнизонный график по несению караульной службы. Это же, конечно, вело к затягиванию срока обучения, что впоследствии и подтвердилось. Наша жизнь в новой школе началась с того, что командование решило посмотреть, как мы выглядим в строевом отношении. Строевая выучка являлась, да и сейчас является одним из показателей воинской подтянутости и дисциплины. От балашовских «старичков» мы уже знали, что главным ответственным лицом за общий порядок в гарнизоне являлся капитан Заводов, бывший офицер царской армии.
В Олсуфьеве мы не знали, кто там был комендантом. Он никого не наказывал, да и наказывать было особо не за что, грубых нарушений дисциплины курсанты не допускали. Заводов же ревностно относился к своим обязанностям и строго наказывал нарушителей. Основной мерой наказания считал гауптвахту. Что собой представляла балашовская гауптвахта, мы узнали позже и поняли, почему ее «курсачи», как себя называли курсанты, боялись больше, чем черт ладана.
Известно было, что строевые смотры любил проводить начальник школы полковник Тихомиров. На них он не скупился раздавать наказания в виде простых и строгих арестов. Руководство школы и комендант, видимо, считали, что только после ареста провинившийся может осознать свой проступок. Зная о строгости инспектирующих, мы вышли на смотр с тягостным настроением, заранее предполагая, что кому-то из нас придется познакомиться с «губой». Стоял декабрь. Плац, на котором проходил смотр, находился на открытом месте. Дул холодный степной ветер, пронизывавший тело до костей. Мороз доходил до 20 градусов.
Мы были одеты в простые, без поддевки, шинели. На голове красноармейский шлем – буденовка. Откидные концы его, или, как их называли, уши, подняты. На смотре их опустить запретили, хотя по положению это можно было делать при температуре ниже 15 градусов. На ногах кирзовые сапоги. Как и положено, стоим в ожидании начальства, успев изрядно продрогнуть. Наконец оно появилось. Началось с осмотра внешнего вида, а потом неожиданно для нас подается команда: первая шеренга на столько-то, вторая на столько-то и т. д. шагов вперед, затем всем снять правый сапог, портянку положить на землю (то есть на снег), а пятку ноги поставить на нее.
Стоим по команде «смирно», чувствуем, как по босой ноге метет холодная поземка. Нога немеет, теряет чувствительность. Инспектирующие медленно проходят мимо шеренг, осматривают, чистые ли портянки и обрезаны ли ногти. Полковник Тихомиров обратил внимание на Самойлова, который решил немного схитрить: опустил шлем слишком низко, накрыв им кончики ушей, чтобы не мерзли. За это тут же получил трое суток простого ареста. Курсант Лупанов, услышав, что кого-то уже наказали, решил, любопытства ради, чуть-чуть повернуть голову и посмотреть, кого наказали. Тихомиров это заметил. И тут же громко произнес: «А барабанщику второго отряда (им был Лупанов) пять суток простого ареста за поворот головы по команде «смирно».
Строй, услышав, как легко раздаются аресты, которых в Олсуфьеве, кроме Максимова, никто не получал, в испуге замер. Но замерли не все. Самый маленький по росту и самый последний в замыкающей шеренге Шандов, или, как мы его называли, Шанди, видя, что все проверяющие находятся далеко, уловив подходящий момент и думая, что его не заметят, быстро обеими руками потер уши. Однако надежда его не сбылась. В двух шагах от него с противоположной стороны стоял начальник штаба школы полковник Демон и наблюдал за ним. Он обошел всю шеренгу и остановился перед Шандовым в тот момент, когда тот проделывал свой моцион. Курсанты ждали развязки. Демон почему-то не стал его наказывать и медленно пошел вдоль шеренги.
После смотра ребята говорили: «Вот это начальник – понимает душу человека, не то что остальные. Другой на его месте влепил бы за это суток десять». Тогда мы не знали, почему он так поступил. О том, что он собой представляет, мы узнали через полгода. Желая показать себя с хорошей стороны, он старался быть простым и доступным. Чаще других начальников появлялся в нашей курсантской среде. Приходил к нам в столовую, садился за общий стол, пробовал пищу, спрашивал, есть ли у кого жалобы. В разговорах был прост и доброжелателен. Больше всего мы боялись коменданта Заводова. Встреча с ним, как правило, заканчивалась гауптвахтой. Не мог он спокойно смотреть, когда видел, что гауптвахта пустует.
Это было его детище, в создание которого он вложил немало сил. Это помещение, построенное из кирпича и бетона, находилось наполовину в водянистом грунте. Стены с внутренней стороны были облицованы цементом. К стенам крепились откидные койки. Лежать на них арестованные могли только с 12 часов ночи до 4 часов утра. Остальное время они закрывались на замок. Грунтовые воды непрерывно просачивались через пол в помещение. Через определенные промежутки времени арестованные по очереди откачивали ее ведрами. Единственная печь зимой топилась через день (не более полутора часов) сырыми дровами.
На вторые сутки после топки температура в помещении в морозные дни была около нуля. Чтобы совсем не закоченеть, арестованные периодически делали физические упражнения. Легче было днем, когда их посылали на работы, где они находились с пяти утра и до ужина. Труднее приходилось тем, кто находился под строгим арестом. Они содержались не в общей камере, а в отдельных очень тесных каморках с крошечным окошком для дневного света. На работу их не пускали. Кормили только черным хлебом и давали ограниченное количество воды. И наконец, самым страшным был карцер – камера, в которой можно было только стоять, находясь в абсолютной темноте.
Начальников караула на гауптвахту подбирали из числа очень строгих младших командиров с тем, чтобы они не давали каких-либо поблажек арестованным. Комендант проверял гауптвахту по несколько раз в сутки. Если находил какой-либо непорядок, наказывал начальника караула. Арестованные об этом хорошо знали. Если «карнач» им чем-то не угодил, то они специально делали какое-то нарушение, на которое мог обратить внимание Заводов, после чего тот сам становился арестованным.
При посещении гауптвахты комендант обязательно сверял количество арестованных по списку с наличным. Перед проверкой он выяснял у начальника караула количество арестованных, находившихся под арестом, после чего входил в камеру и лично всех пересчитывал. Был случай, когда один из сидельцев решил отомстить непонравившемуся ему начальнику караула. Услышав голос Заводова и зная, что тот обязательно будет делать проверку, спрятался. Естественно, что тот одного недосчитался. Он снял «карнача» с дежурства и посадил его на строгий арест. Вновь назначенному начальнику караула он приказал сообщить в подразделение, где числится пропавший арестованный, и в случае его обнаружения немедленно сообщить ему. Как только комендант ушел, пропавший сразу же обнаружился. Оказалось, он ухитрился спрятаться в дымоходе печи, откуда вылез весь в саже, словно трубочист За эту проделку он получил добавку к аресту с переводом в строгую камеру.
