Читаем без скачивания Последняя охота - Эльмира Нетесова

И только я с подоконника спрыгнул, будто в клещи попал. Горло словно вилами прижали. Глядь, а передо мной — пес ростом с быка. Глаза горят, рычит, придавил к полу и норовит горло с корнем вырвать. Слюни его по шее бегут. Я как увидел его, с жизнью прощаться стал. Шевельнуться жутко, а он звереет. Глаза кровью налились. Чую, хана пришла, и сказать ничего не могу. Глаза в глаза уставился на меня тот зверюга и рычит так, что у меня холод по всему телу. Ну, на тот момент хозяин воротился, курево забыл. Ох и повезло мне! Глянул на пса, позвал к себе и меня приметил. Все понял и трехнул: «Сгинь отсюда, паскудник! Чтоб даже случайно на пути не попался. Я тебя и без собаки, голыми руками в клочья порву! Я всю жизнь на Севере прожил, умею за себя постоять. Не приведись тебе в том убедиться!» Сгреб меня за шкирняк и выкинул через окно. Я мигом за забором оказался, где ни пес, ни его хозяин достать уже не могли.

— Ну, с чего зашлись про обломы? Зачем свежака до мандража доводите? — подал голос пахан и, свесив ноги со шконки, заговорил хрипло: — Ты, Влас, слушай их, но свое помни! Всякий русский человек славился воровитостью. Иной ничего другого не умеет, как только тыздить все, что плохо лежит. Это от нашей хозяйственности, во всем порядок уважаем, секи сам, дышим в нужде с малолетства, за исключением некоторых. Всю жизнь нам в колган вбивали, мол, потерпите, скоро все будет кайфово! Возьми хоть моих стариков! С самой революции их обещаньями кормили, а они до смерти пустые щи хавали, не то что вкус, запах мяса позабыли. Всякая ложка сахару по счету. Хотя чертоломили в колхозе от темна до темна. А на кого? Власть кормили! Вон у них рыла какие! Вдвоем мурло не обнять! А мои что щепки высохли. Скольких своими мозолями выкормили — не счесть! Нет, я такой доли себе не хочу! Что проку с посулов? На них жиру не накопишь. Ты мне нынче дай! Кто ж голодного коня за плуг ставит? Много ли он вспашет? И человек обязан себя уважать. Коль твое добром не отдают, забери силой. Иначе в дураках околеешь. Потому у нас все поделились на бандитов и воров. Одни людей обдирают, другие самих бандюг трясут. И мы не воруем, свое отнимаем, что у нас забрали! Иного хода нет. На зарплату нынче никто не проживет. Вот и приноравливаются, выкручиваются. Властям давно никто не верит. И ты никого не слушай, думай о завтрашнем своем. Его, кроме тебя, никто не устроит. Усек?

Влас согласно кивнул головой.

От зэков барака он услышал множество всяких историй: кто на чем попался и загремел в ходку, как становились ворами, кто у кого остался на воле, чем займутся эти люди на свободе.

— А что мне делать? Опять возникну в «гонщики»! В этот раз лафово заколотил, пока гаишники не застопорили. Десятка три машин увел. Дышал кучеряво, своих на ноги поставил.

— Кого?

— Детей! У меня их двое и баба!

— Станет тебя ждать?

— Куда денется? Ей не впервой! Привыкла.

— Ты без конфискации выкрутился?

— Конечно. Я ж со своею не расписан, а что приобрели, все на нее оформили. Что с меня суд взыщет?

— А если баба рога наставит?

— Размажу мигом. Она меня знает…

— Дети как останутся?

— Отправлю к сеструхе в деревню. Ее тоже не забываю, все ж родная кровь.

— А я, когда на волю выйду, подамся в фарцовщики. С год крутанусь и завяжу, — мечтательно закатил глаза гнилозубый вор.

— На хрен тебе морока? Не столько навара, сколько в зоне отмолотишь. Срок на всю катушку дают, и ни амнистий, ни помилований не жди. Риску много, а навар жидкий.

— Что ты петришь в нашем деле? Фарцовка — дело чистое, прибыльное. Я на нем с молодых когтей канаю, а заначник, что я сколотил на воле, мне на три жизни хватит. Секи, куда возникнуть, когда ходка кончится.

Постепенно Влас привыкал к кентам. Его в бараке уже не били, иногда делились гревом, какой получали с воли. Каждый охотно учил его своему делу. Рассказывали обо всех тонкостях, наварах и риске.

— Секи, свежак! За фарцовку «вышку» схлопотать можешь, тут интерес государства задет. А за угон машины — плевую ходку. Потому как обычного фраера наколол. Навар с колес тоже не жидкий, коль иномарку уведешь. Свои отечественные машины — говно. Я об них руки не марал. Уважающий себя угонщик о выгоде должен помнить. За свою гроши возьмешь, а вот за импортную кайфово слупишь!

— Добавляй, если повезет. Тебя в последний раз фраера самого чуть не размазали, с говном в асфальт втоптали. Лягавые еле отодрали от дороги. Накрылся б твой заначник, если б мусора не сдали тебя в штопку костоправам. Говорили, знатно подлатали. Ну и вопил ты там! Клистоправы еле выдерживали, глохли. Сам еле проперделся! Куда этого сманиваешь? Он и вовсе дохляк. Ему в зубы вмажут — враз откинется с концами. Влас к мордобою непривычный. Тут особая закалка требуется, а главное — умение самому отмахнуться от целой своры. У него нашей сноровки нет. С детства его не тыздили, а и родителю было недосуг, хотя, может, и не умел.

Влас вспомнил, как отец вышвырнул его на площадку, невесело усмехнулся, подумав про себя: «Один раз за всю жизнь вломил, но как? Все оборвал, навсегда».

— А что родители? Мне папаня всякий день вкидывал, грозился мозги на место поставить. Если б они имелись, не оказался б здесь, — грустно заметил один из фартовых.

— Если б тех мозгов не имелось, не возился б с тобой почти полгода лягавый следчий, говорят, здорово ты его вымотал! — ввернул лысый близорукий зэк, считавшийся в бараке старожилом.

— Выйду на волю, размажу того Смирнова, как клопа на стене. Если б не он, не доказали б компру. Но этот мусоряга докопался. Вывернул, достал, доказал! Ну, погоди, вошь сушеная! Припутаю, как маму родную, со всеми потрохами! Взвоешь у меня! Дай только на волю выскочить! — заходился в ярости зэк.

Власу вспомнился Михаил Смирнов. Впервые увидев его и кабинете, даже удивился, кого все это время боялись крутые. У следователя был глухой тихий голос. Он ни на кого не кричал, не грозил, ни к кому не подскакивал с кулаками. Вот только упрямый подбородок и глаза сверлящие, пронизывающие, колючие выдавали в нем человека напористого, дотошного и въедливого. Поневоле Влас сжался под его взглядом — холодным, буравящим.

— Говорите, что воспринимали за игру ограбление банка? Не верили до самого конца? Хорошенькая игра! За нее вашего отца не только выкинули с работы, его чуть не сделали вашим сообщником! Навсегда опозорили, лишили возможности занимать приличную должность и место в обществе! То же самое и с матерью случилось. Да ч на их месте своими руками разделался бы с таким сыном! Вас больше года искал уголовный розыск, а вы играли, гуляли по всем городам, развлекались. Жили слишком легко, привыкли все получать без труда. И не притворяйтесь, вроде вы не понимали, на что согласились! Цена вашей глупости — опозоренное имя семьи, искалеченное будущее. Такие никогда не становятся на ноги вновь, не возвращаются к нормальной жизни.

Влас смотрел на следователя с ненавистью. А тот едва заметно усмехался:

— Хотели вернуться в свой город? Кто ж помешал?

— Я не один был. Стыдно стало бросать друзей.

— Это кого назвали друзьями? С чего считаете друзьями? Они о вас отзываются иначе: никто не признал даже приятелем, а вот обузой, глупцом и слабаком называют. Впрочем, в том убедитесь сами на очных ставках, — говорил Смирнов.

И убедился Влас. Обидно стало. Вот тогда он рассказал следователю все. Но и это не спасло от суда и срока. Правда, подельщикам суд определил наказание построже: по пятнадцать лет в зоне особого режима.

Влас долго думал ночами, как сократить срок заключения. И когда прошло четыре года, написал прошение о помиловании. В нем он ссылался на молодость, глупую и доверчивую, обещал не повторить случившегося. Так подсказали ему зэки барака: «Лей мокроту в ксиву, авось сработает! Ты ж первый раз судим. Может, клюнет удача?»

И повезло! Влас своим ушам не поверил, но его уже поздравляли.

— Секи, хмырь! Сама фортуна тебе улыбается. И за что? Почему везет таким? Слышь, Влас? Передай письмишко корефану. Лады? Он и тебе может сгодиться! — просил гнилозубый Петька. Он всю ночь писал письмо своему кенту на волю.

Влас вынес его, сунув в носок, чтобы охрана не нашла.

Он решил вернуться домой, хотя за все годы не получил от родителей ни единой посылки, ни одного письма.

Может, он изменил бы свое решение, но ему больше некуда было возвращаться. К тому же Влас верил, что в своей семье его, конечно, ждут. Ведь его там всегда любили. Что ж до прошлого, он достаточно выстрадал и был жестоко наказан за свою ошибку. «Да и кто о ней вспомнит? Главное, мы снова будем вместе, и никто нас больше не разлучит», — думал, поднимаясь по лестнице.

Все та же знакомая дверь, полосатый половик… Сколько раз во снах он приходил сюда, но что-то всегда мешало позвонить и войти. Зато теперь это не сон. Влас нажимает кнопку звонка, слышит торопливые шаги. Вот кто-то разглядывает его в глазок.