– Пришли брать одного солтыса (старосту). Ладно, панове, деваться некуда, садитесь за стол, с родней попрощаться надо. Наклюкались все, а брат солтыса из нашего автомата по окнам в деревне стрелял. Солтыс никуда не убежал, как и обещал. Отвели куда приказано. Недавно на заводской стройке его видел.
– В начале войны плохо было. Командиры были такие же, как и вы – молодежь. Бежит лейтенант с пистолетом впереди, а мы сзади бежим. Ему первая пуля достается, что спереди, что сзади. Сколько было взводных, всех и не упомнишь. Положение было такое, что и меня с четырьмя классами в офицерскую школу направляли. Не пошел.
– Был у нас один, откуда-то с северов. По-русски ни бельмеса или притворялся. Всегда растрепой ходил. Его взводный один раз отругал за неряшливый вид. Если бы ничего не понимал, то не обиделся бы. В первом же бою у нас на глазах лейтенанту пулю в спину вогнал. Мы его быстренько связали и бросили. Когда окопы немецкие отбили, доложили комроты. Нашли его, гада, увели. Что с ним было, не знаем. Частенько осужденных перед строем расстреливали.
– В 44-м году возвращался из госпиталя на Западной Украине. До одной деревни паренек на подводе вез. Все упрашивал меня:
– Дяденька дай стрельнуть из автомата, дай стрельнуть.
– Куда же ты стрелять будешь, – спрашиваю его, – кругом одна степь?
– Да вот, по цаплям, – говорит.
– Что ты, разве можно по цаплям стрелять? – спрашиваю его.
– Мне, – говорит, – можно, я местный.
Уговорил все-таки. Показал я мальцу, как стрелять из автомата, две очереди он сделал, никуда не попал, всех цапель распугал. Въезжаем в деревню, а из нее банда бандеровцев только что уехала. Вырезали семью председателя сельсовета и предупредили, что так со всеми будет, кто с советской властью сотрудничать будет. Услыхали стрельбу у деревни, подумали, что «истребители» едут и быстро унеслись в лес. А, если бы я пацану пострелять не дал? Приехал бы прямо в лапы к бандитам. Сколько бы я продержался? Минут десять. А этого парня мне, наверное, Бог послал.
– У нас в сорок первом в Мурмане немец через границу так и не перешел. Держали его крепко.
– В том же 44-м меня в «СМЕРШ», смерть шпионам значит, перевели. Звучит сильно, а что это для простого солдата? Командир приказывает, и мы участвуем то в облавах, то в арестах.
Однажды при выполнении задания окруженное немецкое подразделение блокировало наше отделение в костеле на окраине одного села. Обычно окруженцы в драку не ввязываются, но что-то им было нужно в этом костеле, раз нам пришлось несколько дней от них отбиваться. Помогло оружие, которое мы нашли в костеле.
Еды у нас собой не было, а я, как ефрейтор, старшим группы был. Пришел к ксендзу, говорю:
– Пан ксендз, прошем жолнеж поснедать.
Повел он нас в погреб, а там окорока, колбасы, всякой еды навалом. Не подумаешь, что в условиях оккупации с 1939 года жили. Взяли мы немного, а я ксендзу расписку написал, чтобы он предъявил нашему командованию для оплаты. Где бы мы ни находились, а солдату положено есть три раза в сутки, находясь на котловом довольствии или иметь сухой паек.
Через несколько дней через село прошла наша маршевая рота и разогнала немецких окруженцев. Мы поблагодарили ксендза, и пошли исполнять задание. Задание выполнили, вернулись в часть, я доложил о выполненной задаче и сразу же у командира роты был арестован. По жалобе ксендза, который приехал в часть и пошел к командиру с жалобой, что унтер-офицер с несколькими солдатами ограбили его и несколько дней пьянствовали в костеле. Одним словом, бесчинствовали. По тем временам, такого заявления хватало, чтобы перед строем солдата шлепнуть. Из нагана в затылок и еще одной «жертвой фашизма» больше.
Спасибо командиру роту, Коган его фамилия была. Мы все удивлялись, как он в «СМЕРШе» с такой фамилией оказался («в русской делегации все какой-то чудной нации» – И. Губерман). Доложил он командованию, что верит старшему группы о том, что они были блокированы в костеле. Начали искать командира маршевой роты, помнил я звание и фамилию командира этой роты, и в какую часть следуют. Нашли его, и он все подтвердил. Сказал, что ксендз все благодарил нас за «вызволение от немцев». Отблагодарил.
Ксендзу попеняли на неправду, расписку мою, конечно, он найти не смог, хотя все мои друзья подтверждали сказанное мной слово в слово. Меня освободили, за бой с немцами и за выполнение довольно сложного задания никого из нас не поощрили. Спасибо, что не расстреляли или в штрафбат не отправили. Поляки вроде бы славяне, но славянин славянину рознь. Имей такого брата-славянина и врагов не надо.
Этот же комроты Коган еще один раз спас отца от верной гибели. Стоял отец на посту – охранял землянку с задержанным шпионом. Русский, бывший офицер, попал в плен, был завербован, обучен и заброшен в тыл наших войск с радиостанцией. Считай, уже приговоренный к смертной казни. Вдруг отец слышит, что-то шуршит у окошечка землянки. Он туда, а этот шпион свои сапоги хромовые через прутья решетки проталкивает.
– Отойди от окошка, – командует отец.
А шпион протолкнул и второй сапог, и говорит:
– Мне уже сапог не носить, а тебе они пригодятся.
Отец вызвал начальника караула, как по Уставу положено. Пришли, а шпион им говорит, что часовой зашел в землянку и насильно снял с него хромовые сапоги. Сам без сапог, а сапоги аккуратненько у двери в землянку стоят. Кому поверили? Конечно, шпиону. Смертник врать не будет. Прямо на посту произвели смену, забрали автомат, ремень и посадили в соседнюю землянку-камеру под такой же замок. Спасибо Когану. Написал рапорт о том, что для того, чтобы войти в землянку, часовой должен иметь ключ от навесного замка, который находился у начальника караула. Часовой уже три года на фронте и жизнью рисковать из-за каких-то сапог не будет. И сапоги он никуда не прятал, а поставил на видное место, чтобы доложить о случившемся. И часовой же вызвал начальника караула для доклада о случившемся. Посмотрели, а действительно надо открыть замок, чтобы в землянку войти. Сапоги никто никуда не прятал и часовой доложил о случившемся начальнику караула. Освободили. Скажи спасибо командиру роту.
Потом уже позже я рассматривал подпись вышестоящего начальника на удостоверении к медали «За освобождение Варшавы». Внизу подпись: начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 65 армии гвардии полковник С. Лось.
О деятельности органов СМЕРШ мы знаем в основном по фильму и повести Богомолова «В августе сорок четвёртого». А если взяться и прочитать, чем занимались эти органы, то станет понятно, почему фронтовики стараются обойти стороной эту страницу биографии в своей жизни. Я не знаю, чем занимался мой отец, но втайне надеюсь, что не тем, за что должно быть стыдно потомкам. Хотя, война – это такое дело, это как на бойне, никто чистеньким не остаётся.
Так же мало отец рассказывал и о сослуживцах.
– Попрощались мы в Берлине, – рассказывал отец. – Я оставался на восстановлении Германии, а большинство ехало домой. Стол накрыли в кузове какого-то разбитого грузовика с сеном. Выпили изрядно. Когда я проснулся, то обнаружил, что на руке нет часов. Хорошие были, швейцарские с браслетом, браслет на замок закрывался и к нему был маленький ключик. Кто-то наступил на руку и оторвал браслет. Его звенья я нашел в сене. Вот тебе и дружки фронтовые.
Я уже позже спросил отца, как он относится к евреям.
– Сынок, – сказал мне отец, – если ты будешь кого-то и в чем-то превосходить, то эти люди будут твои злейшие враги, хотя ты им ничего плохого не сделаешь. Не верь тому, что про них говорят. У каждого народа есть плохие люди. Хороших людей все равно больше. И запомни, если бы не евреи, то не было бы Бога, и отца у тебя не было бы.
Тогда же мне отец и сказал то, что запомнилось навсегда:
– Не хвались тем, что ты русский, пусть другие люди о тебе скажут, что русские хорошие люди.
Рассказывали в «клубе» и анекдоты. Как правило, нейтрального содержания, чтобы никто из известных людей там не засветился или, не дай Бог, про решения партии и правительства что-то было. Всегда про иностранцев и про русского Ивана – он среди них лучший.
Осознание услышанного приходит потом, когда человек начинает узнавать то, что он ранее слышал на уроках истории, в книгах, в кинофильмах, из рассказов ветеранов.
Отец только удивлялся, когда я его потом просил рассказать про войну и напоминал эпизоды, которые слышал в раннем детстве.
Однажды, уже в зрелом возрасте я спросил отца, почему он до сих пор ничего не говорит о войне. Посмотри кругом, всюду ветеранские организации, фильмы о войне, книги о войне, стихи о войне. Телевизионные передачи, радиопередачи, у нас до сих пор осталось с кровью впитанное чувство – «убей немца». И за границей то же самое.
