Далекий и многоголосый крик чаек встретил рассвет. Где-то на другом берегу была их колония. Потом с неба полились трели жаворонков, и зазвенел от их песен воздух. Сегодня чайки неожиданно полетели одна за другой с озера в степь, все в одном направлении — на запад, к далеким синим холмам. Вскоре не осталось ни одной чайки. Далеко на горизонте, на холмах, будто букашки, медленно ползают тракторы. Там пахота, посевы. А за тракторами вьются белые точки. Теперь понятно: едва только трактористы приступили к работе, как чайки помчались на охоту. На пахоте отличная пожива: масса почвенных насекомых.
Захотелось побывать у полоски тростников на противоположном берегу Сорбулака. По целине направляюсь туда на своем «газике», подскакивая на ухабах. Вот наконец и проселочная дорога. Полоска тростничков отсюда недалеко, до нее каких-нибудь двести — триста метров. Она тянется вдоль родничка. Поэтому и дано название сему своеобразному уголку пустыни: «ручеек» по-казахски — «булак», «солончаковая впадина» — «сор». В бинокль вижу за тростниками обширное поле черной грязи, едва освободившейся от воды, и на нем — множество птиц. Стоят серые журавли, повернув в мою сторону головы, торчат головки каких-то уток. Их там много, будто вся впадина в столбиках.
Поспешно вытаскиваю фоторужье и медленно приближаюсь к этому царству пернатых. Птицы застыли, насторожились. Нет у них доверия к человеку, и мне не удается произвести верный выстрел. В воздух поднимается стая журавлей и, слегка покружившись, усаживается у того берега Сорбулака, который я недавно покинул. Потом взлетает множество, около сотни, гусей, выстраиваются прямой линией и тянутся к далекому горизонту. За гусями взлетает стайка уток и с громкими воплями уносится в сторону. Сверкая черно-белыми крыльями, поднимаются крупные утки-пеганки. Последней покидает место птичьего сборища стайка шустрых чирков.
Мне очень жаль потревоженных птиц и в то же время радостно, что именно здесь они нашли приют и никто не тревожит их покой. Идеи охраны животных постепенно проникают в сознание людей, а слово «браконьер» становится бранным.
Но откуда сейчас, в середине июня, в разгар гнездового периода, когда птицы давно уже живут только парами, занятые заботами о потомстве, могли оказаться на озере стаи журавлей, гусей и уток? Кто они — холостяки, отказавшиеся от семейных забот ради того, чтобы не увеличивать численность своего рода (на Земле стало так мало свободных и диких уголков природы, не используемых человеком), или, быть может, молодежь, которой полагается еще год, чтобы набраться птичьей мудрости, подготовиться к исполнению родительских обязанностей?
Потом брожу вдоль ручья, натыкаюсь на колонию барсучьих нор. Здесь немного возвышенное место, и есть единственный участок, где можно вырыть норы при столь близком стоянии грунтовых вод. А добычи — любимых ими медведок — достаточно. Как относительны наши представления о жизни животных! Барсуки селятся парами, друг от друга на значительном расстоянии, и вдруг здесь собралось небольшое общество.
Нахожу небольшую кучку сухой земли вблизи зарослей тростника, усаживаюсь на нее, вынимаю тетрадь и принимаюсь за записи. Вскоре забылся, строчки одна за другой ложатся на бумагу, и настолько отключился от всего окружающего, что до сознания не сразу доходит странный и очень знакомый звук: из тростников раздается негромкое хрюканье диких свиней. Кто бы мог подумать, что таким крупным зверям пришлось здесь на весь день укрыться!
Бедные животные! Побродив ночью по голой пустыне, они нашли это единственное дневное убежище — небольшой клочок тростниковых зарослей среди заболоченного ручейка и жидкой, пахнущей сероводородом грязи.
Мне совестно, что я потревожил дневной покой кабанов. Пришлось поспешить к машине и переехать в другое место.
Сейчас не стало прежнего Сорбулака. На его месте разлилось большое озеро, образовавшееся от сточных вод большого города Алма-Аты, и неприятные запахи заставляют отворачивать в сторону голову и быстрее мчаться от него прочь…
И еще одна встреча с кабанами. Тихо бреду по едва заметной тропинке лесного урочища Бартугай, проложенной оленями. Вокруг густые заросли тополей, облепихи и мелких кустарников. Но вот деревья редеют, расступаются, и впереди показывается большая светлая полянка.
С одного края полянки видна группа старых-старых тополей. Сколько им, ветеранам, лет? Интересно взглянуть на самый крупный тополь, под его корой, наверное, немало мелких жителей леса.
Мой щенок фокстерьер беспечно бежит впереди, но вдруг резко останавливается, застывает как вкопанный, высоко поднял голову, расставил в стороны задние ноги, выпятил вперед грудь, усиленно водит из стороны в сторону черным носиком, глухо ворчит. Мир запахов велик, для собаки он как книга для нас, содержащая множество сведений, но нам он неведом.
Собака что-то узнала, разведала и, по-видимому, не зря встревожилась. Мы оба стоим несколько минут в ожидании. Но вот раздается будто громкий вздох какого-то крупного животного, потом фырканье и треск ломаемых сучьев.
Подхожу ближе. Под старым тополем, судя по следам, отпечаткам копыт, оказывается лежка большого секача. Очевидно, здесь для него, удалившегося от шумного общества себе подобных, привычное место отдыха и сна. Кабан любит мягкую постель и основательно разрыхлил для нее землю.
В Бартугае живет небольшое стадо кабанов. Свиньи во многих местах изрыли почву в поисках питательных корней, личинок жуков-хрущей и медведок. Рыхление почвы способствует ее плодородию, не говоря уже о том, что кабаны, уничтожая обитающих в почве захребетников растений, приносят пользу деревьям, и прав ли был дедушка Крылов, порицая поведение свиньи под дубом вековым.
Большой знаток природы егерь М. П. Петренко, живший в то время в Бартугае, рассказал мне, что увиденный мною кабан — старый, очень опытный и под большим тополем у него давнишняя опочивальня. Он часто водит за собою стадо своих родичей и не раз спасал их от охотников. Приходит он в места кормежки первым, сперва останавливается вдали, долго прислушивается, принюхивается и, если уж на засидке сидит охотник, обязательно на весь лес громко ухнет. Тогда, считай, охота пропала.
Когда приходит время пороситься, дикие свиньи Бартугая удаляются в глухие и густые тростники и там выбирают место посуше. Маленькие поросята темные, а вдоль спинки украшены светлыми полосками, как у бурундука, настоящие полосатики. Они, как и все дети, плохо слушаются родителей, шумят, и мать на них сердито похрюкивает. Это хрюканье только нам кажется одинаковым. На самом деле оно очень разное, им кабаны многое объясняют друг другу, и этому искусству учатся с детства.
