я встречный вопрос.
— Что ты! — мать всплеснула руками. — У нас всего семь настоящих охотников, да шестеро сборщиков, не боящихся далеко отходить от селения. Будь их больше, наш оазис не голодал бы во время засухи.
— Я понял. Охота — очень опасное занятие, на которое мало кто решится. — произнёс я, приблизившись к стеллажу. Взгляд почти сразу зацепился за длинный веретенообразный шип, длиной сантиметров пятнадцать. Ну, хоть какое-то оружие.
— Я пошла работать! — крикнула сестра от выхода, и тут же исчезла за циновкой. Мать проводила её хмурым взглядом, покачав при этом головой. Сестра, сама того не ведая, позволила мне забрать шип, и незаметно прибрать его за пазуху, воткнув в грубую ткань одежды, словно крупную булавку.
— Пойдём и мы, сынок. Нам не стоит спешить, ведь я ещё должна рассказать, что мы будем делать на ферме, и какие там правила.
Каково было моё удивление, когда я покинул хижину. Я рассчитывал увидеть множество незамеченных вчера подробностей, таких как ограда, камни, приметные места на стенах хижин. Но осмотревшись, понял, что всё успел заметить вчера, в ночное время. Получалось, что моё зрение позволяло видеть ночью не хуже, чем днём? Что ж у меня за глаза такие? Неужели один из самых сложных узлов уже сформирован?
— Какая встреча! — раздалось со стороны посёлка, отвлекая меня от размышлений. Повернувшись на голос, я увидел толстого мужчину, ковыляющего к нашей хижине странной походкой. Так передвигаются люди, у которых была серьёзная травма ног, или от рождения сильный дефект. А ещё у человека не было правой руки. Конец пустого рукава был заправлен за пояс, откуда его пытался выдернуть ветер. Мне сразу стало ясно, кто пожаловал к нам в гости. Папаша Сахема.
— Что тебе надо, Хамиз? — голос матери зазвенел сталью.
— Да уж не твои обвисшие прелести, подстилка хаоса! — рассмеялся однорукий. — Я прише́л спросить с твоего поганого щенка, за что он покалечил моего сына?
Не знаю, как бы повёл себя в сложившейся ситуации настоящий Фархат, но в моём мире за подобные оскорбления в адрес твоей матери брали лишь одну плату — кровью оскорбившего. А учитывая, что однорукий пришёл причинить вред лично мне, я, ухватив мать за руку, тихо произнёс:
— Мама, это мужской разговор.
И шагнул вперёд, навстречу однорукому толстяку. В правой ладони уже лежал шип, доставшийся мне от шипохвоста, и я знал, как его применить.
Глава 3 Договор
— Сынок, он убьёт тебя! — раздалось за спиной. И столько в этих словах было страха за мою жизнь, что я понял — однорукого нельзя оставлять в живых.
— Хо-хо! Щенок решил показать зубы? — расхохотался толстяк, и потянулся левой рукой к поясу, на котором висели ножны. Нет, не с мечом, всего лишь небольшим ножом. Лезвие не больше ладони взрослого мужчины, правда очень широкое. Ну, чего ты медлишь, доставай своё оружие, дай мне весомый повод!
— Зря мой отец отрубил тебе только руку. Надо было кое-что ещё, чтобы твоя жена не могла принести от тебя потомство. — произнес я с презрением.
— Убью! — взревел Хамиз, рывком извлекая из ножен клинок. Мои глаза тут же увидели, что лезвие ножа покрыто кровавыми разводами. Что бы это значило, я не успел обдумать, потому как на меня набросились с криком: — Щенок! Я порежу тебя на куски!
Уже позже, анализируя свой поступок, я понял, что моими действиями в это утро руководила стихия хаоса. Сейчас же я видел перед собой врага, жаждущего моей смерти, и знал, как оборвать жизнь этому однорукому толстяку.
От широкого, неуклюжего замаха однорукого ушёл легко — чуть отклонил корпус назад и лезвие ножа вспороло лишь воздух. Не мешкая, тут же сократил дистанцию, почти вплотную приблизившись к жирдяю, и нанёс короткий удар в одно из самых уязвимых мест на теле. Нормальный человек легко бы уклонился от моего выпада, или заблокировал его рукой, да просто оттолкнул бы меня ногой, но только не толстяк. Он явно перебрал накануне какого-то пойла, и крайне плохо владел своим телом. А потому шип, не встретив никаких препятствий, легко вонзился в слуховое отверстие.
— Ах-р! — коротко вскрикнул Хамиз, и, выронив нож, потянулся рукой к уху. Я в этот момент уже был за спиной противника. Резким движением, заламывая шип, вырвал его из раны, стараясь нанести как можно больше повреждений. Ожидал громкого крика боли, но толстяк лишь всхлипнул, и внезапно рухнул на колени, тоненько заскулив. Всё, не жилец, похоже шип вошёл слишком глубоко в голову и при извлечении повредил что-то жизненно важное Но мне всё равно не следует останавливаться, нужно довести начатое до конца.
Перехватил поудобней шип, и вогнал его с другой стороны головы, во второе ухо. Снова рывок, и я едва успел отскочить в сторону, чтобы сотрясающееся в конвульсиях тело врага не придавило мои босые ноги. Всё, на этот раз Хамизу не поможет даже одарённый, владеющий стихией жизни.
Почувствовав в левой ладони жар, я перевёл взгляд на руку, и нахмурился. Шип на моих глазах обугливался, осыпаясь чёрной сажей. Я даже не успел выронить его, как он сгорел до тла, оставляя на ладони лишь чёрный след. Не может быть! Стихия хаоса неведомым образом усилила моё смехотворное оружие? Но так не бывает!
Отряхнув руки, я склонился над телом однорукого толстяка, изучая его голову. Творец всемогущий! Из ушей поверженного врага не шла кровь, вместо неё вверх поднимались две струйки едкого, вонючего дыма.
— Ты... Ты убил его. — как-то слишком спокойно произнесла мать.
— Ты видела, он первый решил напасть. Я всего лишь защищал наши жизни, не больше.
— Старый Хамзат не простит. — не слушая меня, продолжала говорить Фарида. — Он будет давать нам плохую воду, пока мы все не умрём. Но почему? Почему Хамиз ослушался отца? Он же боялся его больше, чем твоего отца, Фархат.
— Убили! — раздалось из посёлка. — Колодезного убили!
* * *
Лишь к вечеру, когда солнце опустилось к горизонту, жители селения немного успокоились. Разумеется, ни я, ни мать не пошли в этот день на работу, и раз за разом пересказывали старосте и охотникам, как на нас напал однорукий лентяй. Но не это было главной темой для разговоров. Сейчас селян занимало другое — кого Хамзат выберет в свои приемники?
А началось всё со
