– Да.
– Интересная работа?
– А разве бывает неинтересная работа?
– Да, конечно… И чем же вы занимаетесь?
– Я занимаюсь структурным анализом. Но учтите, Саул, я отрешился от земного. Давайте я расскажу вам еще что-нибудь про тахоргов.
– Да нет, благодарю вас, про тахоргов не надо. Лучше расскажите, как вы работаете.
– Саул, я же сказал, что отрешился.
– Ну как же это так – отрешился? Что же, вы теперь совсем не думаете о работе?
– Наоборот. Все время думаю. Я всегда думаю о той работе, которой занят в данный момент. Сейчас я суперкарго и второй пилот – это на тот случай, если у Антона вдруг случится отложение солей. Впрочем, об этом я, кажется, уже… Так вот, мне сейчас очень хочется пойти и немножко поводить «Корабль».
– Да вы еще успеете поводить! И потом я прошу рассказать не о сущности вашей работы, а о внешней форме, так сказать… Вот вы приходите на работу. Обычные трудовые будни…
– Хорошо. Будни. Я ложусь на вычислитель и думаю.
– Ну-ну… Постойте – на вычислитель? Ну да, понимаю. Вы лингвист, и вы ложитесь на… И что же дальше?
– Час думаю. Другой думаю. Третий думаю…
– И наконец?..
– Пять часов думаю, ничего у меня не получается. Тогда я слезаю с вычислителя и ухожу.
– Куда?!
– Например, в зоопарк.
– В зоопарк? Отчего же в зоопарк?
– Так. Люблю зверей.
– А как же работа?
– Что ж работа… Прихожу на другой день и опять начинаю думать.
– И опять думаете пять часов и уходите в зоопарк?
– Нет. Обычно ночью мне в голову приходят какие-нибудь идеи, и на другой день я только додумываю. А потом сгорает вычислитель.
– Так. И вы уходите в зоопарк?
– При чем здесь зоопарк? Мы начинаем чинить вычислитель. Чиним до утра.
– Ну, а потом?
– А потом кончаются будни и начинается сплошной праздник. У всех глаза на лоб, и у всех одно на уме: вот сейчас все застопорится, и начинай думать сначала.
– Ну, ладно. Это будни. Однако же нельзя все время работать…
– Нельзя, – сказал Вадим с сожалением. – Я, например, не могу. В конце концов заходишь в тупик, и приходится развлекаться.
– Как?
– Как придется. Например, гоняю на буерах. Вы любите гонять на буерах?
– Э-э… Мне как-то не приходилось.
– Что же вы, Саул! Я вас обязательно покатаю. Какой у вас индекс здоровья?
– Индекс здоровья? Я вполне здоров. А над чем вы теперь работаете?
– Над свертками разобщенных структур.
– А зачем это нужно?
– Что значит – зачем?
– Ну, кому от этого будет польза?
– Каждому, кто этим заинтересуется. Вот сейчас проектируют универсальный транслятор. Универсальный транслятор должен уметь свертывать разобщенные структуры.
– Скажите, Вадим, а здесь, на «Корабле», можно послушать музыку?
– Конечно. Что бы вы хотели? Хотите «Трели» Шеера? Под эту музыку изумительно ведется «Корабль».
– А Бах?
– О, Бах! По-моему, у нас есть и Бах. Слушайте, Саул, а ведь с вами, наверное, слушать музыку будет очень приятно.
– Почему?
– Не знаю. Всегда приятно слушать музыку с человеком, который хорошо ее знает. Мендельсона вы любите?
– Вы знаете Мендельсона?
– Саул! Мендельсон – это лучший из старых! Я надеюсь, вы любите Мендельсона. Правда, его плохо слушать в «Корабле». Вы меня понимаете?
– Пожалуй… Я слушаю Мендельсона в своем уютном кабинете.
Разговорились наконец, подумал Антон. Он взглянул на часы. «Корабль» входил в стартовую зону над Северным полюсом. На экране в фиолетовой глубине возникли темные точки звездолетов, ожидающих старта. Антон крикнул в дверь:
– Простите, что прерываю. Скоро старт. Димка, покажи Саулу, как пользоваться безынерционной камерой.
Антон послал на контрольную станцию запрос о программе предстоящего перелета и через тридцать минут, в течение которых «Корабль» плавал в стратосфере вместе с двумя десятками других больших и малых звездолетов, получил программу на переход, семь вариантов программы обратного пути и разрешение на выход в Подпространство. Тогда он попросил пассажиров укрыться в камерах, вошел в камеру сам, произвел перекличку и дал «Кораблю» команду на старт.
Как всегда, Антона сильно затошнило. Через все тело прошла раскаленная волна, лицо и спина покрылись холодным потом. Антон осоловелым взглядом следил, как красная стрелка рывками прыгает по шкале, отмечая стремительно меняющуюся кривизну пространства. Двести риманов… четыреста… восемьсот… тысяча шестьсот риманов на секунду… Пространство вокруг «Корабля» скручивалось все туже. Антон знал, как это выглядит со стороны. Четкий черный конус «Корабля» становится зыбким, медленно тает и вдруг исчезает совсем, а на его месте вспыхивает на солнце огромное облако твердого воздуха. Температура на сто километров вокруг резко падает на пять-десять градусов… Три тысячи риманов. Огненная стрелка остановилась. Эпсилон-деритринитация закончилась, и «Корабль» перешел в состояние Подпространства. С точки зрения земного наблюдателя он был сейчас «размазан» на протяжении всех полутораста парсеков от Солнца до ЕН 7031. Теперь предстоял обратный переход.
При выходе из Подпространства всегда существует опасность оказаться слишком близко к какой-нибудь тяготеющей массе, а может быть, даже и внутри нее. Правда, опасность эта является чисто теоретической. Вероятность ее гораздо меньше вероятности угодить точно в печную трубу Эрмитажа, вывалившись над Ленинградом из стратоплана. Во всяком случае, ни то, ни другое событие ни разу не имело места за всю историю человечества. «Корабль» Антона благополучно выскочил в нормальное пространство на расстоянии двух астрономических единиц от желтого карлика ЕН 7031.
Антон отдышался, вытер пот со лба и вышел из камеры. В рубке все было в порядке. Он прошелся вдоль пульта, скользнул взглядом по обзорному экрану, затем выключил автоматику перехода. На пульте перед экраном по-прежнему лежал букетик гвоздик. Антон остановился. «Жалко», – пробормотал он. Он коснулся букетика пальцем, и цветы рассыпались в зеленоватую пыль. «Бедняги, – подумал Антон. – Не выдержали. Да и кто выдержит?» Он вспомнил о пассажирах и спустился в кают-компанию.
Зал кают-компании был круглый, сюда выходили двери всех восьми кают и люк в нижний этаж, где были кладовые, кухня-синтезатор, душ и прочее. Антон оглядел стол, кресла, поправил крышку мусоропровода и направился в каюту Вадима. Там он отодвинул заслонку камеры, и Вадим вывалился на него. Он был белый и мокрый, как мышь.
– Плохо? – участливо спросил Антон.
Вадим грудным голосом пропел:
Воет ветер дальних странствий,Раздается жуткий свист —Это вышел в ПодпространствоСтруктуральнейший лингвист.
Впрочем, он сейчас же откинул диван и сел.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
