— Он думает, что я мертва, — с трудом выговорила Бренна.
— Возможно. Но такую уродину, как ты, не так-то легко забыть. Тебя могут узнать по шраму. Поползут слухи.
Она наконец выпрямилась и посмотрела отцу прямо в лицо. Старая боль снова овладела ее сердцем.
— Зачем ты приехал предупредить меня, если ты меня так сильно ненавидишь?
Она могла бы поклясться, что малице отца промелькнула тень невероятного страдания, но его тут же затмила обычная для него жестокость.
— Потому что ты заслужила эту участь. Так же, как твоя мать.
Он повернулся и пошел прочь.
Глава 24
Бренна смотрела отцу вслед, раздираемая противоречивыми желаниями узнать от него более подробную информацию и ударить по голове первым подвернувшимся под руку тяжелым предметом. Как это отвратительно, что она вообще когда-то пыталась завоевать его любовь и согласилась принять участие в его планах против Монтгомери!
Сердце у ее отца было чернее, чем у дьявола. Он шел не оборачиваясь, и под его тяжелыми сапогами трещали сучки, и приминалась трава. Его собственная ярость довела его до безумия. Если у нее когда-то и были сомнения на этот счет, сейчас их уже не осталось.
Ей вдруг стало стыдно и больно, что она предпочла свою семью Джеймсу. Семью, которая, не задумываясь, сожгла все ее картины.
Каждое общение с отцом кончалось для нее унижением. Он растаптывал ее так же, как сейчас траву, по которой шел. Почему среди всех своих отпрысков он выбрал для своей ненависти именно ее?
«Забудь о нем. Просто забудь. Займись живописью, и боль утихнет», — уверяла она себя.
Но живопись, к сожалению, больше не доставляла ей удовольствия. Искусство не могло заменить тех, кого она потеряла. Когда она подносила кисть к холсту, она не чувствовала ничего, кроме опустошения. Боль завладела ее сердцем, и отрицать это было бессмысленно.
Ее мысли вновь обратились к Монтгомери. Отец сказал, что его заклеймили как предателя и бросили в темницу. Почему ей об этом никто не сказал? Или они считают ее глупой девчонкой?
Она крепко зажмурилась, чтобы не дать слезам пролиться. Сейчас она пойдет прямо к матери Изабелле и спросит, знает ли она обо всем этом. Может быть, она прольет свет на случившееся. Аббатиса всегда была приветлива и великодушна к тем, кто нуждался в сочувствии и утешении. В те первые недели, когда Бренна только появилась в монастыре, аббатиса была так к ней добра, проявила так много любви, что Бренна подумала, что это поможет ей вылечиться от чувства потери. Но… что, если мать Изабелла участвует в обмане?
Не обращая внимания на красоту ухоженного монастырского двора, Бренна направилась к аббатисе.
Она уже была у двери ее комнаты и хотела постучать, но услышала голоса. Кто-то разговаривал с матерью Изабеллой. Мужской голос принадлежал ее отцу.
Нахмурившись, она приникла ухом к двери.
— Монтгомери скрывается, — говорил отец. — Нам нужен ребенок, чтобы выманить его.
Ребенок?
Холод пробежал по спине Бренны. В аббатстве не было детей, кроме… она посмотрела на свой живот. Так вот какой ему нужен ребенок!
Только сейчас она осознала всю важность своей беременности.
Она пыталась не замечать ощущений, появившихся у нее в животе. Но ее грудь стала более чувствительной, живот немного увеличился. Однако всякий раз, когда ее это начинало беспокоить, она бежала в студию и хваталась за кисть, чтобы заглушить свои мысли и переключиться на картину, которую в данный момент писала.
Однако игнорировать все эти очевидные проявления было неразумно. У нее не было месячных с тех пор, как она вышла замуж.
Она иногда испытывала тошноту, но не по утрам, как это обычно бывает у беременных, и она ошибочно приписывала недомогание своей тоске по Монтгомери.
Значит, так. Она носит ребенка. Ребенка Монтгомери.
Теперь стало понятно, что на самом деле делает в монастыре ее отец. Она ломала голову над тем, что же ей делать.
С одной стороны, она хотела найти своего мужа и отдаться на его милость. С другой стороны, ей, наверное, лучше куда-нибудь сбежать — подальше и от отца, и от Монтгомери.
— Я не могу отдать тебе ребенка, — сказала аббатиса.
Отец презрительно фыркнул, и Бренна могла представить себе ухмылку на его лице так ясно, словно между ними не было закрытой двери.
— Можешь и ты это сделаешь. Когда ты отдавала мне Бренну, ты не колебалась. Ты думала лишь о том, чтобы сохранить свою репутацию и свое место.
Из груди Бренны чуть было не вырвался крик. Ей пришлось сунуть в рот палец и прикусить его, чтобы этого не произошло. Она приникла к щели между дверью и косяком. Ей стали видны торс и ноги отца и часть облачения аббатисы.
— Прошу тебя, — взмолилась мать Изабелла. — Я была молода. Слишком молода.
Ужас вдруг овладел Бренной. Мир стал каким-то странным, нереальным, словное злые духи в одно мгновение похитили все, что ей казалось реальным.
— Ха! Сначала ты отшвырнула меня, как кусок падали, а потом, когда узнала, что беременна, прибежала обратно за помощью. Бренна всегда была не чем иным, как обузой, но я воспитал ее, как и обещал.
У Бренны подкосились ноги. У нее так колотилось сердце, что ей хотелось прижать к ушам ладони, чтобы не слышать, что еще скажет отец. Но отойти от двери она не могла.
— Ты не получишь ребенка, — настаивала мать Изабелла. — Я не отдам еще одного.
Мир для Бренны перевернулся. Тошнота подступила к горлу. Ее отец и аббатиса? Это невозможно. Этого не может быть! Ее мать умерла. Умерла от истощения, потому что ей пришлось в одиночку тащить на себе и детей, и все домашнее хозяйство, а не жить здесь, в Италии, и быть настоятельницей монастыря.
Но это объясняет странную враждебность, которую испытывает отец только к ней.
В щель она увидела, как отец взял со стола вазу. Голубую вазу. Он обхватил ее своими огромными руками и с силой швырнул в камин.
Звук разбитого стекла прозвучал будто выстрел. Острая боль пронзила щеку Бренны в том месте, где был шрам. Она непроизвольно дотронулась до него рукой. Крови не было, но лицо горело.
Непрошеное воспоминание всплыло в голове Бренны. Отец. Изуродованное лицо. Шрам на щеке.
Проклятие!
Много лет назад ее отец и аббатиса так же ругались. И он бросил вазу.
Вряд ли было возможно, чтобы она запомнила этот спор. Она тогда, наверное, была совсем маленькой, даже еще не умела ходить, а только ползала.
У нее просто разыгралось воображение.
Но откуда тогда появились эти разбитые вазы на ее картинах?
В глубине сердца она знала — но не понимала, откуда она это знает, — то, что она изображает на своих картинах, — это воспоминания о ее прошлом. Шрам на щеке пульсировал так, будто он был свидетелем того, что все это было правдой.
