Почти два часа они уходили по топким перелескам, по вязким глинистым пригоркам и заливным лугам, по окраинам которых увядали под солнечными лучами стога первого покоса. Но именно тогда, когда казалось, что никакой погони последовать уже не может и самое время передохнуть, где-то впереди послышался гул автомобильных моторов, а затем громкие отрывистые команды.
— Ну вот, кажется, пришли-погуляли, — проворчал Кульчицкий, вырвавшийся вперед и первый разглядевший две машины, с кузовов которых спрыгивали солдаты.
— Что будем делать? — подполз он к залегшему у края малинника Курбатову.
— Видишь, вон там, впереди, почти у опушки, кустарник?
— Вижу. Глина. Что-то вроде старого заброшенного окопа.
— Что-то вроде. Передай: короткий бросок к полуобгоревшей сосне, а дальше — ползком. И чтобы ни звука.
Его расчет оказался психологически точным. Никому из солдат, получивших приказ прочесать этот небольшой лес, и в голову не могло прийти, что диверсанты, которых им следовало обнаружить, затаились буквально у опушки, сгрудившись в старой, оставшейся, наверное, еще с начала войны, воронке. Все пространство вокруг кустарника было затоплено дождевым разливом, и его обошли, устремляясь в густоту дубрав. Тем более что с той стороны леса, со стороны деревни, уже доносились голоса и одиночные контрольные выстрелы — это другая цепь солдат двигалась им навстречу.
Отпустив их от себя метров на двести, Власевич и фон Тирбах подползли к машинам, без лишнего шума сняли копавшихся в моторе одной из них водителей и утащили их тела в противотанковый ров, пролегавший вдоль дороги и как бы разделявший вместе с ней два леса.
— А вот здесь мы передохнем и дадим бой, — первым залег на его размытом склоне Курбатов.
— Звоны святой Бригитты, зачем?! — почти взмолился Кульчицкий.
— Я ожидал этого вопроса от кого-либо из новичков — господ немецких офицеров или Бродова, — кивнул в сторону молча подчинившегося приказу полицая.
— Но у нас есть возможность уйти, — поддержал поляка капитан фон Бергер. — Лес, чуть правее — хутор, за ним — лесистые холмы…
— Вы все еще не поняли, что за люди освободили вас, господин капитан. Мы пришли в эту страну не для того, чтобы спасаться бегством. А то ведь комиссаришки и впрямь решат, что имеют дело с шайкой дезертиров. А мы, к вашему сведению, белые офицеры.
— Вы? Белые?! — не поверил Бродов. — Да неужели? Это ж откуда вы могли взяться здесь, белые?
— Вот тебе три обоймы к твоему винчестеру, — осчастливил его Власевич. — Это тебе на раскурку, остальные добудешь сам. В бою. Мы действительно белые офицеры, из армии генерала Семенова. Думаю, вам стоит знать об этом. Мы прошли через всю Сибирь. И сражаться должны, как надлежит белым офицерам. Благодарю, господин подполковник, оказывается, иногда нелишне напомнить об этом даже самому себе.
Курбатов осмотрел свое войско: четыре белогвардейских офицера, два немецких, один бывший полицай, который, как оказалось, дезертировал из штрафной роты, куда был направлен из лагеря. А в лагерь попал потому, что бежал из мест спецпоселения для бывших куркулей.
И с этой группой он шел к западным границам Единой и Неделимой, чтобы продемонстрировать Берлину, на что способны истинно русские офицеры из маньчжурской армии атамана Семенова. Интересно, приходилось ли хотя бы одному командиру командовать в эту войну подобным войском? Вряд ли.
— А ведь там, в кабинах, остались два автомата убитых шоферюг, — вдруг вспомнил Бродов. — Надо бы вернуться и взять.
— На кой черт? — молвил Власевич.
— Вы что?! — изумился штрафник. — Да здесь каждый патрон — что добавленных Богом полжизни.
— Тогда пойдем вместе, — предложил тот же Власевич. — И, пожалуй, положу-ка я в каждой кабинке по гранате с сюрпризом.
С помощью проволоки поручик привязал гранаты так, чтобы взрывы происходили при попытке открыть дверцу, и, прихватив автоматы, отошел вместе с прикрывавшим его Бродовым чуть в сторону, к придорожному холму.
Офицер, выведший солдат из леса, не сразу понял, что водители исчезли. Собрав бойцов на опушке, он повел их к машинам и, приказав садиться, рванул дверцу ближайшей из них.
Шесть автоматов и снайперская винтовка Власевича стали хорошим дополнением к тому аду, в котором метались у горящих развороченных машин солдаты-каратели.
55
Морского офицера и его корсиканку выживать не пришлось. Насладившись одиночеством, купанием и ласками, которые не прерывались ни на суше, ни в воде, эти двое вызывающе загорелых влюбленных поспешно оделись и уступили поле сражения без боя.
— Моя ошибка заключается в том, что в свое время не направил свои стопы в военно-морской флот, — молвил Скорцени, глядя вслед неплохо сложенному коренастому морячку, успевшему загореть так, словно он не служил здесь, а наслаждался свадебным путешествием.
— Вас, штурмбаннфюрер, обязательно направили бы в северный флот, — исключительно из вредности своей напророчество-вала Фройнштаг.
Кротостью нрава она никогда не отличалась, однако Скорцени заметил, что после «расстрела» на террасе у виллы «Эмилия» характер ее стал просто-таки несносным. Все еще не могла простить столь явной измены со «смазливой итальяшкой». Хотя и измены-то, если рассудить трезво и по-мужски, никакой не было. Весь вопрос состоял в том, как заставить рассуждать по-мужски Лилию Фройнштаг. Не упоминая при этом о ритуальном «поцелуе нежной германки».
— Вы не позволяете мне ни на минуту забыться, ни на грош пофантазировать, — добродушно заметил обер-диверсант, оставляя за собой право быть великодушным при любой ситуации. Должна же когда-нибудь Лилия оценить это. И простить. Как в свое время он простил ей страсти в бассейне, на вилле архитектора Кардьяни, когда она чуть было не растерзала бедную «смазливую итальяшку» в порыве своих лагерно-лесбиянских страстей.
А вот место Фройнштаг присмотрела удивительное. Войдя в отвоеванную бухточку, она не стала разбивать пляжный лагерь там, где нежились моряк и корсиканка, а обошла небольшую каменистую россыпь и оказалась в настоящем фьорде, хотя и обращенном своим входом на север, но залитом палящим солнцем корсиканского юга. Изумрудная трава, акварель залива, высокие скалы, ограждавшие аборигенов от любопытства и ветров.
— Теперь вы знаете, где мы соорудим свою хижину, когда война наконец завершится, — мгновенно подобрела Фройнштаг настолько, чтобы хоть чуточку смягчить приказной тон, в котором довела до сведения нггурмбаннфюрера свои жизненные планы.
— Вы развеяли мои последние сомнения на этот счет, Фройнштаг.
Они появились во фьорде во цивильном: на Лилии было длинноватое, чуть ниже колен, легкое платье, Скорцени облачился в серые брюки и темно-синюю безрукавку. В таком одеянии они могли появляться где угодно, и везде их принимали бы за местных горожан.
— Своими шрамами, штурмбаннфюрер, вы сводите на нет всю нашу маскировку, — мрачно шутила Фройнштаг. Она успела расстелить небольшой коврик, которым пользовалась еще на лигурийском побережье Италии, и легла на спину, слегка поджав при этом ноги, ровно настолько, чтобы оголить икры и поиграть Скорцени на нервах. — Все равно в любом порядочном обществе вас примут за отпетого уголовника.
— Или диверсанта.
— Исключено, — критически скользнула взглядом по его лицу Лилия. — Явно не тянете. Фактура не та.
— Вот черт…
Скорцени как можно незаметнее осмотрел вершины громоздившихся вокруг их убежища утесов, полосу залива — и остался доволен тем, что все голоса доносились откуда-то из-за гребней, а единственный парус рыбацкой лодки находился настолько далеко в море, что его попросту не следовало принимать в расчет.
Убедившись, что им здесь никто не помешает, Скорцени опустился на колени у ног Лилии.
— Только не вздумайте набрасываться на меня, штурмбанн-фюрер, — игриво предупредила Фройнштаг, расстегивая халат и обнажая замысловатую итальянскую кофточку для купания, соединяющую в себе бюстгальтер и верхнюю часть купальника. — Если я закричу, никто не поверит, что вы мой муж.
— Вы забыли, что рейхсфюрер призывает солдат СС к внебрачным связям. У нас это поощряется, — улыбнулся Скорцени своей чарующей «улыбкой Квазимодо».
— Ради продолжения рода, Отто, только ради продолжения рода и поддержания чистоты крови[38]. Но ведь вы, надеюсь, не собираетесь использовать меня для продолжения рода?
— Почему бы и нет? Что вас смущает?
— Да непривычно как-то.
— Ваша неопытность в этих делах меня не отталкивает. К тому же по части внебрачных связей вы явно преуспели. По-моему, это единственный приказ рейхсфюрера, который в СД выполняется с неистребимым рвением.
Скорцени осмотрел ее шею, открытую часть груди; сдерживая волнение, провел руками по едва помеченным южным загаром ногам…
