— Хочешь попробовать?
— А почему нет? Другое дело — деньги. Много они не дадуг, им свой навар нужен.
— За кордоном золото стоит дороже в несколько раз, Ваня. Если они связаны с ювелирами или торговцами, то навара им хватит. Пятьдесят процентов от каталожной цены, на меньшее не соглашайся. Мне сорок, тебе десять процентов как курьеру.
— Что так мало?
— А кто из нас рискует свободой? Мать тебе вовсе ничего не давала.
— Зато тебя не забывала. Ты же младший, болезненный, одевать потеплее надо, кормить лучше, подарки дарить. Все только тебе. Мне надо в люди выходить — учиться, вагоны по ночам разгружать, а ты уже «людь». Только потому, что родился. И сейчас живешь — в ус не дуешь.
— Но и ты вагоны не разгружаешь. Ладно, Ваня. Пятнадцать процентов тебе. Немалые деньги, между прочим.
— Ладно. Попробую.
И Иван попробовал. Получилось.
Деньги потекли рекой. С годами мастерство вора приобрело ореол легенды. Знаменитого московского шнифера знал весь уголовный мир. В НКВД и угро о нем тоже слыхали, вот только взять не могли. Иван Червонный рос по служебной лестнице и стал важной персоной. Какую роль в его карьере играло золото, неизвестно, тут можно только строить догадки. Он стал выезжать за границ)'. Надо было жениться. На ком? Иван не умел ухаживать за женщинами, предпочитая серьезным отношениям случай.ные связи. А тут Петя нашел себе невесту да еще из хорошей семьи — дочку второго секретаря Тульского обкома. Студентка, красавица. Петьке всегда везло. И была у Петькиной невесты старшая сестренка, не такая красивая, старая дева двадцати шести лет. Партком наркомата одобрил ее кандидатуру, и Иван, недолго думая, женился, получил квартиру от наркомата на Плющихе. Живи и радуйся. Но по сути для Ивана ничего не изменилось, он продолжал гулять с девками. А Петя угомонился. Любовь, ничего не попишешь. Маша не сразу поняла, каким образом ее муж зарабатывает большие деньги, а когда поняла, смирилась. А что, опять же — любовь…
Сестры виделись часто, братья редко. Их связывало общее дело и ничего больше. Ирина держалась за своего высокопоставленного мужа и закрывала глаза на его похождения. Маша обвиняла Петра в том, что он загубил ее молодость, и он решил завязать, чего ради любимой не сделаешь. Однако не тут-то было. Машенька привыкла к сладкой жизни и жить, как все, не собиралась. «Ты обязан меня содержать — кормить, поить, одевать, но ты грязный вор и ничтожество!» Такова была ее позиция. Она закатывала «грязному вору» сцены ревности и скандалы, а сама могла себе позволить что угодно. Но Петя жене доверял и сцен ей не устраивал. Семейные отношения все равно разлезлись бы по швам, но тут произошло несчастье: Маша погибла, а Петя угодил за решетку.
В процессе следствия выяснилось, что Мария Кострулева подала документы на развод, Петр об этом не знал, но этот факт лег в основу обвинения. Он не хотел развода, к тому же очень любил свою дочь Лёльку, которой на время ареста исполнилось три годика.
Петр Кострулев получил десять лет. Через семь вышел по амнистии.
На перроне вокзала они обнялись с братом, но особого тепла никто из них не ощутил.
— Ты похудел, — разглядывая Петра, сказал Иван.
— Санаторий не из лучших попался.
— Я отвезу тебя на дачу, пока там поживешь. Ирина настроена очень агрессивно, зачем тебе это надо.
— Значит, она верит в то, что я убил Маруську?
— Ее не переубедишь.
— Где дочь?
— Не волнуйся, Лёлька в Крыму, в пионерском лагере «Артек». В наше время о таком и мечтать не могли.
— Взрослая уже. Меня не узнает.
— А ты ее узнаешь?
— Вылитая Маруська.
Они пошли по платформе к выходу.
— У меня машина, Петр. Казенная. При шофере лучше не разговаривать.
— Стукачи не перевелись?
— Боюсь, их еще больше стало.
— В зону до сих пор троцкистов сажают. И смех, и грех. Троцкого уже на свете нет, а их все гонят.
— Политикой заинтересовался?
— Ты знаешь, кто меня интересует. Тот, вместо кого я семь лет в зоне чалился. Что скажешь, Иван?
— А что ты хочешь услышать?
— Саквояжик с добычей где? О тайнике только ты знал.
— Значит, не только я. Маша должна была утром его принести. Я ждал ее, покупатель ждал, деньги приготовил, все на мази, а ее нет и нет. Мне только к вечеру Ирина рассказала о случившемся, ее в морг возили на опознание. Она же и об аресте твоем сообщила.
— Красиво травишь. А ты знаешь, сколько стоит саквояж? Миллион триста с небольшим. Наш процент составлял семьсот тысяч. Я хотел завязать.
— Сейчас уже другие деньги. Если есть кубышка, давай пока не поздно. Вот-вот реформа грянет, у меня сведения верные. Менять будут десять к одному и за каждую копейку отчет потребуют. Пропадут все твои многолетние сбережения, ты же десятой части не тратил.
— Все верно, Ваня. Деньги я Маруське отдавал, а она оставляла только на жизнь, остальное в золото обращала. Война стояла на пороге, кому нужны бумажки? Гитлер свои привезет. Маруська не верила в нашу победу.
— Значит, золота у тебя больше, чем в банке? Покупатели никуда не делись. Пройдет реформа, можно будет наладить поток.
— Я подумаю. А в качестве аванса выдай мне сегодняшними тысяч сто.
— Смеешься?
— Улыбаюсь. Я за нас двоих сидел. Твои пятнадцать процентов, умноженные на семь лет лагеря, на полмиллиона потянут.
— Тише, тише, Петя, достану я тебе деньги.
На привокзальной площади их ждал длинный черный лимузин.
— Кучеряво живешь, брательник.
— Добро бы своя была. Министерская.
Они сели в машину и поехали на дачу.
Дом в Малаховке выглядел дворцом.
— Тоже казенный?
— Свой. Участок дали от министерства. Строились сами.
— На пятнадцать процентов такой не построишь.
Иван принес из машины продукты, передал ключи.
— Такая погода, а Ирина в Москве сидеть будет? — спросил Петр.
— Она не любит дачу.
— Тебе на руку, есть где оттянуться.
— Ладно, мне на работу возвращаться надо. Отдыхай, затопи баньку. Поживешь пока, там видно будет.
Иван уехал. Петр перекусил, распил чекушку и решил пройтись по поселку. В силу привычки он не мог находиться в незнакомом месте, только знание местности давало уверенность, что можно уйти от преследования. Перед тем как лечь на дно, он изучал окрестности, чердаки, проходные дворы. В Малаховке ему бывать не приходилось.
Он вышел из калитки и направился туда, откуда слышались гудки паровозов. Выйдя к железнодорожной насыпи, Петр не мог сообразить, с какой стороны станция, и наугад повернул вправо. Торопиться-то некуда, чудный воздух, птички поют — свобода, можно вздохнуть полной грудью.
До платформы Кострулев дошел быстро, прочитал — «Красково». Обратно решил идти переулками, поселки вытянулись вдоль железной дороги в одну цепочку. Возле высокого забора стояло несколько машин и небольшая толпа любопытствующих. Кострулев присоединился.
