и определили в школу лейтенантов.
Из писем вижу, что учебой он доволен. Два раза писал Андрей, что благодарность перед строем получил. От таких писем и мне любо.
Проучился Андрей около года и, видно, не успел даже школу закончить послали их на фронт. Писал он уже из Вологды, что едет на фронт. А потом пошли письма из мест, которые уже освободили. В последнем письме пишет мне:
«Дорогая мама.
Сейчас 8 часов утра. Я только что вернулся из разведки. Пошли мы впятером, а вернулся я один: четыре товарища моих погибли. Мне, видно, еще жить.
Андрей».
Однажды иду я из столовой с обедом домой. Прихожу — ребята все в один голос ревут.
— Чего вы? — говорю им. — Разве долго я за обедом проходила?
Говорю, а сама оглядываюсь: в чем дело? И вижу — за спиной у Дуси письмо спрятано.
— Видно, письмо, — говорю, — получили? С Павлом или с Андреем что приключилось?
— Письмо, — говорит Дуся. — Только не нам, а Анне Чернышевой. И не от Андрея, а от его командира. Читай вот, написано: «Потерял я, Анечка, самых близких своих двух товарищей. При выполнении боевого задания погибли мои лучшие друзья — Андрей Голубков и…»
Больше я ничего не слышала. Затрясло меня всю. Упала я на кровать ниц лицом, залилась слезами.
Кабы были у меня, несчастной,
Кабы были бы птичьи крылья,
Поднялась бы я — полетела,
Стала б спрашивать да выведывать
Я от конного и от пешего,
От прохожего и проезжего:
Кто в живых-то его не видел ли?..
На защиту да земли русской,
За славу да людей добрых
Нестыдную смерть он принял.
За честь его молодецкую
Во живых-то ему быть веки.
День ко дню, неделя за неделей покатились. С горем-то я и время потеряла, не знаю, когда и живу: не то летом, не то зимой.
Иной час очнусь. «Вот, — думаю, — как у меня сердце хотело, чтобы всех их вырастить. Кончилась бы война, собрались бы они к одному столу, так мать-то на десять лет помолодела бы…»
А тут заливает сердце кровью: и песня мне не подмога — расстраивает, а не успокаивает. А причет свой складываю — вместе со слезами и грусть свою, как камень, с сердца столкну.
Прижму я подушку к лицу и наговариваю ей:
Пусть падут слова материнские
Они крепче-то камня серого,
Тяжелее-то кремня красного,
Пусть падут не на гору, не на воду
Пусть падут на змеину голову,
В ненаедное горло Гитлера…
7
Много годов я думала вступить в партию. Брат мой Константин уже давно был в партии. Сын мой Павел в последних письмах писал, что вступает в ВКП(б). Андрюша уже года четыре был комсомольцем и мимо партии тоже не прошел бы. Коля — и тот собирался вступать в комсомол.
Ну а я от детей ни в каком деле отставать не хотела, а все думала еще им вперед путь указывать. Еще в Голубкове лет семь назад мне не раз говорили:
— Вступай, Маремьяна. Тебя среди людей слышно, ты — наш актив, и тебе все дороги — в партию идти.
А мне все еще хотелось делами вперед призабраться, а потом уже на такой шаг идти. Когда дояркой была, все боялась, как бы мне с моей простотой лицом в грязь не ударить. За сказительскую работу взялась опять меня пугало, что я малограмотная, не сумею пользы дать.
Кабы не война, так я, наверно, еще долго не решилась бы. А как война пришла, стала я не в шутку задумываться. Послушала я по радио, как фашисты партийных людей мучат да пытают и как ни мученья, ни пытки их сломить не могут. Вот и надумала я быть такой же стойкой и крепкой.
Пошла я к председателю горсовета, говорю:
— Пришла я сегодня с тобой посоветоваться.
— Пожалуйста, — говорит.
Рассказала я ему свои мысли.
— Большой, — говорит, — шаг ты надумала. Отговаривать не приходится.
Подала я заявление, описала свою жизнь, заполнила анкеты. А через неделю меня и приняли в кандидаты партии.
Той порой начали мы собирать нашим бойцам подарки. Еще до войны было у меня куплено пять килограммов овечьей шерсти. И с самого начала войны вязала я носки да перчатки: то Павлу, то Андрюше, а потом про запас, кому бог приведет. Отдала я их в подарок бойцам и письмо положила:
«Сыну ли родному, племяннику ли своему, то ли дальнему-незнакомому, посылаю я тебе на ноги одеванье, на руки согреванье. Прими от меня сердечный мой подарок и материнский мой наказ. Пусть руки твои бьют врага без пощады и жалости. Пусть ноги твои шагу назад не ступят, а идут только вперед».
Не раз ходила я в Госбанк: то облигации сдам, то серебришко все свое — и кольца и кресты нательные — собрала и в Фонд обороны отдала.
И каждый раз, когда объявляли какой-нибудь сбор — на самолет ли, на танковую ли колонну, — мне последней быть не хотелось.
Однажды собрались мы, домохозяйки Нарьян-Мара, и решили съездить в тундру за морошкой и сдать ее государству в Фонд обороны. Поехали мы на боте в Пнево, за семьдесят километров от Нарьян-Мара.
Каждая из нас набрала по пятьдесят килограммов морошки.
После устроили мы со своим хором два концерта. Весь сбор от концертов внесли в Фонд обороны.
Где бы я ни ходила, что бы ни делала, думы мои об одном: как бы скорее разбить проклятого Гитлера. Днем и ночью радела помочь, чем могу, своим сынам-воинам. И когда думала я о моих дорогих сыночках, в уме у меня рядом с ними вставали миллионы таких же, как они, молодцов, — все одинаково близкие и родные, все, кого называют одним званием и именем советский народ.
8
Вскоре меня перевели из кандидатов в члены партии. Незадолго перед этим писал мне Павлик, что он тоже переведен из кандидатов в члены. Не отстала я от сына.
Когда пришла домой, говорю своим ребятам:
— Ну, ребятки, и брат ваш Павел и мать ваша теперь в партии. Знайте и вы, какой дорогой идти.
Павел хоть и редко, но продолжал писать. И в каждом письме наказывает ребятам лучше учиться:
«Слушайте, ребята, маму. Мы с Андрюшей от ее советов ничего, кроме пользы, не видели.
