мать говорит. Соседи пришли, поздравляют, руки жмут, как имениннице, в гости зовут. Директора школ на концерты да вечера приглашают. Будто весь Нарьян-Мар рад моему приезду.
Много у меня в городе семей знакомых, друзей задушевных. И кого только в этих семьях нет: учителя, бухгалтеры, плотники, радисты, рыбаки, агенты союзпушнины, связисты, санитарки, партийные работники, продавщицы, капитаны, наборщицы, кладовщики. Но с особенной охотой иду я в школы. Там мне всегда рады.
— Приходи к нам, Маремьяна Романовна, выступи перед учениками.
Не отказываюсь, сразу иду. Зайду в класс, ребята встанут, поздороваются. Учительница скажет, зачем я пришла, — и начинаю я свой урок. Говорю им свои сказы, а когда ребята разохотятся слушать, под конец урока я им и сказочку заведу.
Ребята осмелеют, и самим им рассказывать хочется.
Вот, помню, однажды ненец Коля Ледков из колхоза «Харп» прочитал нам маленький рассказ про своего отца.
Коля учился в шестом классе, и рассказ его был написан для книги ненецких пионеров и школьников — «А у нас на Печоре».
Вот этот рассказ.
«Отец часто говорит мне:
— Ты совсем маленький. Ты вырос в колхозе…
И верно, я в колхозе вырос и не знаю, как бы я стал жить без колхоза.
Отец говорит:
— Ты счастливчик.
А я и так знаю, что живется мне не худо.
Отец начинает мне рассказывать, как он еще мальчиком должен был пасти не своих, колхозных, а кулацких оленей. Кулак был злой и жадный. Он посылал отца вместе с другими подростками в стадо, а сменять забывал. На дожде ребята мокли, и негде им было высохнуть. На морозе мерзли, а им негде обогреться.
Отец говорит, что кулак не забывал, а просто не хотел сменять ребят с дежурства.
Когда отец подрос, ему за каждый год работы хозяин оленя или двух давал. А потом брал обратно: как волк в хозяйском стаде задерет оленя, так кулак и отбирает оленя у батрака. И тому снова год работать надо…
Я слушаю и знаю, что отец говорит правду. А понять не могу: как это можно было так жить!
Отец говорит:
— Кроме кулака, был шаман.
А я не знаю, какой это человек — шаман. Отец опять рассказывает:
— Шаман — это хитрый человек и жадный.
— А он так шаманом и работал?
Отец смеется.
— Он не хотел работать, он хотел, чтобы его другие люди кормили.
— А разве он старый или маленький был?
Отец сердится, а потом громко начинает объяснять:
— Шаманы — это обманщики. Они говорили, что есть бог Великий Нум и еще много других божков из камня. И из дерева тоже делали. И говорили, что все эти боги хотят есть оленье мясо и пить оленью кровь. И в каждом чуме шаманы забирали у нас оленей. А ели сами.
— Вы что, глупые были, что ли? — спрашиваю.
— Глупые, — соглашается отец.
И еще громче говорит:
— Шаманы пугали нас болезнями: оленя не дашь — болезнь придет. А когда в самом деле заболеешь, тут шаман без оленя лечить не будет.
— А как он лечил? У него аптечка была, что ли, как у нас в красном чуме?
Отец опять смеется:
— Ты совсем глупый… У шамана был бубен. Скакал он с бубном, как сумасшедший, вокруг костра в чуме больного и кричал непонятные слова.
— А потом?
— А потом брал оленя и уезжал.
— С оленем?
— С оленем.
Я хочу понять, почему люди были такие глупые. Хочу представить себе, какой он был, этот шаман. И не могу.
Отец молчит. А потом снова начинает свои рассказы о старой жизни. И все в этих рассказах мне непонятно. Будто отец говорит со мной на другом языке.
Потом мне становится скучно.
— Ты, папа, расскажи лучше про наш колхоз.
Отец говорит. Он уже не сердится, теперь мне все понятно. Все, о чем говорит сейчас отец, я вижу каждый день. И все равно мне интересно слушать рассказы отца о нашем родном колхозе «Северное сияние».
Понравился мне рассказ. Я и говорю ребятам:
— Любите, дети, свою жизнь. Она дальше все лучше цвести будет.
2
Изо всех наших нижнепечорских деревень шлют мне вестку за весткой, наказ за наказом:
— Приходи да приезжай, погости да поскажи, а мы послушаем.
Кто в Нарьян-Мар заедет, встретит меня, все пеняют:
— Ты уж никак время не выберешь, не можешь до нас ни дойти, ни доехать. Как гордая боярыня, за наш порог не ступишь.
И чуть не каждый день так. Люди с хлебом да с солью зовут, так мне уж делать нечего, надо ехать. Собралась я как-то и пошла в Бедовое с бедовчанкой одной Софьей Марковой. Шла я к своей падчерице Трофене, у нее погостить, а всех повидать. Зашла я как снег на голову, там уже и не ждали меня.
— Откуда ты, — говорят, — взялась да как поднялась? Как раз ты угодила на думу да на совет.
Трофена показывает на свою дочь Таню и говорит:
— Вчера из Пылемца Субботин Иван Алексеевич сватов за ней засылал.
Субботина я знала. Парень молодой, в финскую войну воевал, был ранен в руку, теперь работал в колхозе.
На другой день вызвали письмом жениха с родителями, со сватом, с дружками, с тысяцким, с золовками свадьбу править. Свадьба наша на Печоре и сейчас по-старому ведется, только без венчанья. Да еще время колхозное всех торопит, так весь порядок свадьбы у невесты проводится вместо недели в два-три дня: тут и девишник, и женихов стол, и родительский стол, и родня с обеих сторон враз собирается. И песни свадебные тем же чередом поют, и гостьба ведется по-старому, только плакать да причитать наши девушки нынче не хотят. Невесты нынче танцуют да поют, и никакие слезы к ним не вяжутся. Свадьбы идут не на слезах да вздохах, а на шутках да на веселье.
Наготовила моя родня кушанья да угощенья к свадебному пиру. Чего только не было настряпано да напечено, нажарено да наварено, наслоено да напряжено. Выбродило к свадьбе пиво сладкое да хмельное, запасены вина четверти. К чаю наготовлено плюшек и калачей, слояшек и пряников, сухарей и закусок сладких на сметане да на сахаре, коврижек своепечных и хворосту, у нас его пряженым зовут, и сахару и конфет разных сортов, и монпансье и леденцов.
