вот решил я написать вам это письмо.
Сила нашей армии не только в том, что мы имеем прекрасную боевую технику, но еще и в том, что мы крепко связаны со всем советским народом. Ваш сказ о силе храброй красноармейской подтверждает это еще раз. Мы знаем, что за нами стоит весь огромный советский народ. И если вороны-стервятники попытаются напасть на цветущую нашу страну, мы их сметем и сокрушим, как сокрушает былинку буря-падера. Это доказала наша Первая Отдельная Краснознаменная армия в боях у озера Хасан.
И правильны ваши слова о том, что нет на всей земле такой силы, чтобы выстояла против Красной Армии. Такой силы нет и никогда не будет! Мощь Красной Армии — это мощь всего советского народа, а советский народ непобедим.
Советский народ доверил нам самый ответственный участок дальневосточную границу, и мы оправдаем его доверие…
Передайте, уважаемая Маремьяна Романовна, наш красноармейский привет колхозникам вашего колхоза.
Николай Красильников».
Читаю я письмо, удивляюсь и радуюсь: будто у меня еще дети выискиваются, сыновья новые.
И думаю я: «Мало ли ребят в Красной Армии, а небось каждый мои слова тоже прочитал и каждый, как Красильников, мой сказ оценил. И любой красноармеец мне теперь вроде сына стал. Кто еще столько сыновей имеет? У какой матери теперь радости больше моей?»
Прежде многодетную семью горем считали, а у меня радость вместе с семьей прибывает.
Несколько раз письмо перечитала. К Валентине Анисимовне сходила, и она прочитала. Радуется она не меньше меня. Брат Константин приехал по делу в Нарьян-Мар, зашел ко мне в гости — и того прочитать заставила. Константин у нас немногословесный. А и он сказал:
— Хорошо, что люди твое дело признали. У тебя теперь и дальние друзья завелись.
Отписала я Красильникову, что в нем я сына нового нашла. Послала я ему приветы, пожелала добра да здоровья, велела честно служить народу, границы крепить да хранить, ворога следить. Вскоре от него снова ответ пришел.
И думаю я: «Прежде так было: говори с подушкой, а не с подружкой. А теперь я с ближними и дальними друзьями да подругами говорю…»
Поправилась я и снова пошла на работу в библиотеку. Кроме того, занималась я в неполной средней школе взрослых, а к весне, после испытаний, получила на руки свидетельство об окончании трех классов.
Весной пришла мне телеграмма. Всесоюзный дом народного творчества устраивал в Москве первый слет сказителей и приглашал меня к 20 июня. Окрисполком помог мне достать билет на морской пароход, который уходил 21 июня.
Хоть и опаздывала я в Москву, а все-таки поехала. Думаю, что хоть до Архангельска доеду.
В день отъезда, 21 июня, дул ветер-север, с ног сшибал. Ребята из-за этого и провожать не пошли. Первый раз они расставались с матерью и ревмя-ревели.
16
Два моря проехали — Баренцево и Белое. В Архангельск пароход «Вятка» пришел в четыре часа утра 25 июня.
«Куда я, — думаю, — ночью денусь? Не бывала да не видала, в город, как в темный лес, зайду».
А не успела на берег выйти, знакомых как ветром нанесло. Иду я с чемоданишком по пристани, а родня и выискалась: стоят два незнакомых человека и руку подают, именем-отчеством меня называют. Один из них директор Дома народного творчества в Архангельске Георгий Иванович Смельницкий, а другой — работник по народному творчеству Сергей Кузьмич Баренц. Повезли они меня на трамвае, отвели мне комнату и говорят:
— Маремьяна Романовна, отдыхай пока.
А мне уж не особенно спалось: в большой город попала, на трамвае в первый раз проехала, люди меня поздней ночью встретили, позаботились обо мне. Есть тут о чем подумать.
Окна в комнате большие, светлые, постель мягкая, удобная.
На второй кровати спала женщина. Утром она проснулась, узнала, что я Голубкова, очень довольна.
— Я, — говорит, — вас, Маремьяна Романовна, знаю: читала ваши сказы. Моя фамилия — Рождественская. Я из Москвы на реку Пинегу еду, сказки да песни собирать.
Расспросила она меня про печорские песни да плачи, сказы я ей свои рассказала.
На прощанье Рождественская дала мне свой адрес.
— Будешь в Москве, — говорит, — ищи меня, в гости заходи…
Утром пришел Смельницкий.
— Ты, Маремьяна Романовна, в Москву уже опоздала, к шапочному разбору туда приедешь. Пока лучше погости у нас, а мы хотим устроить тебе путевку на курорт.
На комиссии признали у меня и ревматизм и болезнь нервной системы, дали путевку на курорт в Сольвычегодск.
Тем временем вернулись из Москвы со слета северные сказительницы Крюкова и Суховерхова[16].
Крюкова остановилась в одной комнате со мной. Смотрю я на нее — такая же она, как и все мы, только орден от других отличает. Встретила я ее, как знакомую, обняла, поцеловала, а она удивилась: какой, думает, человек ее так почетно встречает?
Сели мы чай пить. Тут же и Суховерхова сидит. Стала я у них про Москву расспрашивать. Слушаю, как они на слете выступали, какие там сказители были: Барышникова[17], Морозова[18], Конашков[19], Ковалев[20].
А потом стали про свои родные места рассказывать. И я свое место помянула. Марфа Семеновна прислушалась и переспросила:
— Откуда ты?
— С Печоры, — говорю.
— А как твоя фамилия-то?
— Голубкова, — говорю.
— Да что ж ты не сказывала нам? Я не думала, что это Голубкова так меня встречает.
Обняла меня в охапку и поцеловала. Суховерхова тоже удивилась:
— Да как же ты молчала? Ведь мы тебя хоть и не видали, а много слышали да поминали.
Прожили мы вместе больше недели. Познакомились да породнились с Марфой Семеновной. Говорила я ей свои сказы, похвалила она:
— Хорошо, — говорит, — сказано. Слушаешь — и пуще слушать хочется.
Хоть и одобряет она мою работу, а я знаю, что еще много надо мне поработать, чтобы люди оценили.
Пришло время отправляться на курорт. С Марфой Семеновной как хорошо мы встретились, так и распростились. Поехал со мной Сергей Кузьмич Баренц: все он мне показывал да рассказывал.
Дорога на пароходе — сначала по Двине, а потом от Котласа по Вычегде — хороша. Погода тихая, ехать спокойно, Двина-красавица местами на нашу Печору похожа — и берегами, и песками, и разливами, и наволоками.
По воде лес плывет, пароходы идут. На песках чайки греются. Из-за мысков развернется Двина, в ширину разольется, как доброе море.
На иной пристани выйдем в луга, пройдем по густым травам, цветы рвем. Кругом все солнцем облито, воздух вкусный, как масленый, пахнет
