будто я схожу с ума. Остаток пути мы проделываем в молчании, и я стараюсь идти чуть впереди его хотя бы на шаг, чтобы продемонстрировать свою точку зрения.
Только когда мы достигаем входной двери, я снова обращаюсь к нему:
– Этого не будет. Мы не можем так поступить. Ясно? Если причина в этом, то, пожалуйста, прекрати. Я и так чувствую себя виноватой. Я замужем. Я люблю Ноя. – Не знаю почему, но, произнося эти три слова вслух возле маминого дома, который просто-таки пропитан воспоминаниями о наших отношениях с Джейком, я чувствую себя виноватой. Но Джейк был давно, а сейчас я борюсь за сохранение своего брака.
– Знаю. Причина не в этом, честное слово. Я просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в целости и сохранности. – Голос у него мягкий, в нем нет и следа обиды или злости. Я искренне верю, что он говорит серьезно. – Что случилось, то случилось. Мы не можем изменить этот факт. Я не жалею о том, что оно произошло. Нам обоим было больно, Джастина, не будь слишком строга к себе. Но я согласен, это больше не повторится.
– Спасибо.
Джимми почти незаметно кивает, а затем разворачивается и уходит в ночную тьму. Я просила его об этом, знаю, но, вставляя ключ в замок входной двери дома, в который я когда-то поклялась никогда не возвращаться, чувствую себя невероятно одинокой.
Не знаю, чем вызвано это чувство. Возможно, дело в том, что дом кажется слишком большим теперь, когда в нем остались только мы с мамой – отсутствие папы и Макса слишком заметно. А может, в ощущении, будто у меня ничего не осталось. Кристина Лэнг сейчас олицетворяет всё, чем я стремилась стать. Всё, что я потеряла. Я снова стала той, кем была когда-то. Я с трудом переставляю ноги, одну за другой, пока не оказываюсь перед платяным шкафом в своей спальне – тем самым гардеробом, который я не могу заставить себя открыть. Сползаю вниз по его стенке и обхватываю руками колени, как и много лет назад, – только на этот раз я нахожусь по правильную сторону его двери, а не заперта внутри.
Прежде
Джастина
Чем дольше Джастина сидела, запертая в шкафу, тем сильнее это меняло ее. Они с Максом выросли, зная, какую власть над человеком имеет одиночество. Насколько опаснее кажется все окружающее. Именно поэтому в детстве они всегда предпочитали прятаться под лестницей вместе, когда крики матери становились слишком громкими, чтобы их можно было игнорировать. Макс притворялся, будто это игра в прятки, а Джастина соглашалась. Еще в детстве она знала: это помогает им обоим продолжать жить в воображаемом мире, который построил для них Макс.
На этот раз рядом с ней не было Макса, который придумывал истории и игры, чтобы скрыть правду. Она осталась одна, и ей пришлось смириться с этим.
К тому моменту, когда отец отодвинул кресло и распахнул дверь гардероба, Джастину едва можно было узнать. Желание отваги не просто пришло к ней, оно заполонило ее и больше не поддавалось контролю. Она превратилась не в викинга, бьющего в барабан, а в сам барабан.
Девушка поднялась с пола и посмотрела на отца, который стоял и курил сигару. Он не был крупным мужчиной, но от него исходила энергия, которая придавала ему особенную значительность. Его зеленый бархатный пиджак болтался на плечах слишком свободно, а на лбу выступил пот – вероятно, от выпитого виски.
– Как ты посмел? – спросила Джастина, удивив даже саму себя. – Я твоя дочь.
В голосе ее звучала уверенность и сознание своей правоты, но внутренне ее трясло. Он сломал ее. Покинул ее. Как он мог так поступить с ней? Он ведь ее родной отец!
– Вот именно. Я не могу допустить, чтобы моя дочь распространяла ложные слухи о моем самом ценном компаньоне. Ты знаешь, чем это может обернуться для нас? Ты сегодня едва не разрушила всю нашу семью. – Он говорил тихо, бесстрастно, как будто не разбил сегодня вдребезги весь мир Джастины, и это только сильнее бесило ее.
– Это не ложные слухи.
– Все можно трактовать по-разному, Джастина; когда-нибудь ты это поймешь.
– И сексуальное домогательство, да?
Они по-прежнему стояли лицом друг к другу. Смотрели друг на друга в упор. Как в бою. Он должен был защитить ее. Почему он этого не сделал? Она хотела заставить его прозреть. Возможно, это по-прежнему оставалось всего лишь одним сплошным недоразумением.
– Он тебя поцеловал?
– Нет.
– Он заставлял тебя трогать его?
– Нет.
– Он тебя изнасиловал?
Джастина заметила, что он даже не вздрогнул, когда задал этот вопрос, и это потрясло ее до глубины души. Как бессердечно это прозвучало из уст ее собственного отца! Она знала, что он может быть жестоким, она слышала это сквозь стены, но никогда прежде эта жестокость не была направлена на нее.
– Нет.
– Ну, тогда… – Он ухмыльнулся. – Да, я бы сказал, что это можно трактовать по-разному.
Значит, это вовсе не недоразумение.
Джерард отвернулся от нее и направился к двери. Это всё? Он не собирался узнать ее версию событий? Видеть, как он уходит прочь, было просто невыносимо. Неужели он снова собирается бросить ее? Почему он не стал защищать ее?
Джастина почувствовала себя маленькой. Очень маленькой. Как она могла так мало значить для собственного отца? Она не смогла удержаться от того, чтобы бросить ему вызов. По крайней мере, ссора была лучше, чем его уход. Ощущать себя отвергнутой, как будто ее боли на самом деле не существует, было намного хуже. Как будто она просто выдумала то, что произошло, и об этом даже нет смысла говорить.
Поэтому она постаралась уязвить его посильнее. Что угодно, лишь бы получить ответную реакцию. Лишь бы он не ушел.
– А как насчет того, чтобы бить жену? Это тоже можно трактовать по-разному?
Едва эти слова слетели с ее языка, она пожалела об этом.
Джерард развернулся и быстрыми шагами направился к ней. Его грудь ходила ходуном, ярость переполняла все его существо. Он больше не ухмылялся. Лишь по его глазам она поняла, что зашла слишком далеко. Они сделались невероятно темными.
До нее дошло, что он не намерен останавливаться.
Не в этот раз.
Джастина осознала, что для него это уже не просто игра, о победе в которой он будет рассказывать, ухмыляясь и попыхивая сигарой. Она зашла слишком далеко. Она должна была позволить ему победить.
Словно в замедленной съемке, Джастина наблюдала за тем, как отец отводит руку
