назад. Он все время смотрел на нее в упор, не стесняясь того, что бьет свою дочь. Сила удара застала Джастину врасплох, хотя она видела этот удар заранее. Боль была яростной, жгучей. Щека горела. Тысячи иголок пронзили кожу.
Джастина задыхалась, ее глаза наполнились слезами. Но потом она заставила себя снова выпрямиться во весь рост и усилием воли загнала слезы обратно внутрь. В конце концов, она была Стоун, а значение этой фамилии – «камень». Но, поднимаясь на ноги и прижимая руку к щеке, она задалась вопросом: теперь, когда черта перейдена, остановится ли он когда-нибудь? Роль, которую он играл прежде, – роль отца-героя – ушла безвозвратно. Сегодня вечером отец отказался от этой роли. Сможет ли он полностью вжиться в новую роль? В роль злодея, ранее скрытую за закрытыми дверями, в роль, которую он играл только для ее матери?
На мгновение они замерли, наблюдая друг за другом.
Разрыв во времени. Будет ли это молчание знаменовать собой пропасть между «до» и «после»? Оба инстинктивно понимали: что бы ни случилось сейчас, это решит всё. Кто сделает первый шаг? Куда они двинутся дальше?
После секундной паузы Джерард спокойно вынул изо рта сигару, которая так и висела между его губами. Джастина поняла, что он решил стать злодеем. Что пощечина была только началом.
Она видела круглые ожоги на теле матери, в тех местах, которые легко скрыть, – но от детей ничего не утаишь. Они слишком чувствительны, слишком малы, слишком наблюдательны. Взрослые забывают, каково это: быть настолько причастным окружающему миру, когда тебя ничто не отвлекает – ни работа, ни обязанности, отрывающие тебя от переживания текущего момента. Дети впитывают всё как губки. Взрослые слепы и невосприимчивы.
Ее родители считали, будто действуют умно, но Макс и Джастина играли в прятки не просто так. Они знали, когда лучше убраться подальше. Спрятаться там, где не видно и не слышно боли матери. Жестокости отца.
Нет, Джастина не позволит ему обжечь и ее.
Она выронила туфлю на шпильке, которую все еще сжимала в руке, и толкнула его. Сильно и резко. Она была небольшого роста, но вложила в этот толчок всю свою силу. Она не собиралась допустить, чтобы он сделал ее такой же, какой стала ее мать.
* * *
Джастина видела, как он рухнул, – это случилось прямо у нее на глазах. Его голова ударилась о край ее стола и дернулась назад. И кровь.
Она не ожидала крови.
Все произошло так быстро… Она хотела лишь нанести удар первой. Дать ему понять, что она – не ее мать, что она не будет молчать. Она будет бороться.
Она не собиралась его убивать.
Глава 36
Птенец. Или больной ребенок. Именно их напоминает мне мама, когда на следующий день, в пять часов утра, забирается ко мне в кровать. Я не очень крупная женщина, обычно меня считают даже худощавой, но рядом с похожим на скелет тельцем моей матери я кажусь просто огромной. Я лежу, не понимая, чего она от меня хочет.
Даже когда еще жила здесь, я не знала, как реагировать, когда она приходила ко мне, такая вот крошечная и сломленная. Это происходило редко, и, насколько я могу судить, ее визиты случались через день или два после того, как я отмечала, как сгущается атмосфера в доме. Об этом никогда не говорили вслух, и мама тоже молчала, но рано утром она проскальзывала в мою комнату и лежала некоторое время в тишине, а затем принималась за обычные ежедневные дела – так, словно ничего не произошло.
Сейчас я думаю: не предавала ли я ее тем, что молчала? Но я была ребенком. Не следовало ожидать, что я заговорю первой или смогу подобрать нужные слова.
Теперь у меня нет оправдания. Я больше не ребенок, и у меня достаточно опыта, чтобы отыскать необходимые слова. И все же… я веду себя так же, как вела тогда, – неловко молчу, лежа на спине. Возможно, она думала, будто своим молчанием защищает меня. Но я чувствовала лишь, что меня используют. Играют мною, точно шариком на резинке. Оставляют в темноте, а спустя несколько часов вынуждают притворяться, будто жизнь полна солнца и ярких красок.
– Я мешаю тебе спать? – Голос у нее хрипловатый, и мне кажется, что от него по комнате разносится эхо. Я не ожидала, что она заговорит со мной.
– Нет, всё в порядке, – лгу я. Конечно же, она мешает мне спать. Я начинаю чувствовать, как гнев распространяется по моему телу горячей волной, начиная с пальцев ног. Как я дошла до этого, почему я снова здесь, в этом доме, в этом городе?
– Мне все равно нужно вставать, – заявляю я, беззастенчиво откидывая одеяло. Мама не спрашивает, куда я собралась, и не двигается с места.
Я ненавижу этот дом. Ненавижу то, что молчание здесь используется против тебя точно так же, как слова. Я часто применяю этот прием в зале суда: не говорить вообще ничего. Это действует на удивление эффективно, посильнее любой угрозы. Но в родном доме таким приемам не место.
Натягиваю на себя мятое платье, поднятое с пола, и, не успев придумать план действий, оказываюсь за рулем машины – хотя не имею ни малейшего представления о том, куда собираюсь направиться. Все, что я знаю, – это то, что мне нужно убраться прочь: из этого города, из этого дома, из этой спальни, от этого гардероба. От моей матери.
* * *
Не могу сказать точно, в какой момент этого слепого бегства мне пришла в голову столь глупая идея – но в итоге я сижу в кафе напротив офиса Кристины Лэнг и даже не знаю, появится ли она сегодня вообще или нет. Я способна распознать подобные грубые приемы слежки. Просто обычно не занимаюсь этим сама.
Сегодня я должна была явиться в суд. Но вот уже десять часов утра, а я вместо этого сижу здесь, заказав пару круассанов и не имея никакого плана относительно того, что делать дальше. Но раз уж я здесь, решаю отправить Отису сообщение и спросить, нет ли новостей насчет того, как продвигается дело Джейка. Я знаю, что прошу слишком многого – если его поймают на том, что он сует нос в дела других юристов, никто больше не станет с ним работать. Я разминаю шею и лезу в сумку за обезболивающим.
Что ты хочешь узнать?
Я улыбаюсь. До сих пор он
