у края эстрады, подпевая баритоном в такт:
– Чри-чири-да, так-так-так!
Вдоль стен под потолком давно уже горели странные светильники – молочно-белые полушария. Вот только свет не походил на электрический – яркое сияние временами колыхалось и мерцало, как пламя факела, но тут было что-то совсем другое, не факел и не электричество.
Грайт и Алатиэль танцевали слаженно. Это было нечто среднее меж классическим аргентинским танго и менуэтом (доводилось видеть и то и другое в кино, главным образом в трофейных польских фильмах, за аполитичность сохраненных у киномеханика в нашей комендатуре). Объятий не было, Грайт и Алатиэль то отступали друг от друга на несколько шагов с церемонными па, то сближались, соединив левые ладони, медленно кружились… Это было красиво, и я засмотрелся. Да и все остальные не сводили глаз с танцующей пары, даже шумная компания гуляк за двумя сдвинутыми столами притихла.
Они танцевали долго. Когда отзвучали последние аккорды и оба застыли в полупоклонах, Алатиэль что-то сказала Грайту с видом ребенка, просившего еще конфетку. Усмехнувшись, Грайт бросил музыкантам еще один золотой и что-то коротко приказал.
Они грянули гораздо более залихватскую мелодию, и танец был уже другим – гораздо быстрее сближались, выкаблучиваясь так и этак, гораздо быстрее расходились, пару раз крутнулись волчком, отчего подол шикарного платьица Алатиэль взлетал, высоко открывая великолепные ножки, – что, я так понимаю, считалось вполне приличным.
Понемногу я укреплялся во мнении, сложившемся еще во время первого танца. Алатиэль танцевала прямо-таки самозабвенно: щеки раскраснелись, глаза сияли, с губ не сходила довольная улыбка. А вот Грайт словно отбывал повинность: двигался, будто оживший манекен, идеально попадал в ритм музыки, повторял движения партнерши, – но чисто механическими движениями, словно заводная игрушка, с непроницаемым, безразличным лицом. Просто-напросто, как хороший командир, поднимал дух своего немногочисленного отряда всеми оказавшимися в его распоряжении способами. Ничуть не походил на мужика, танцующего со своей девушкой, – даже если он попросту не любит танцевать, в глазах, в лице, движениях не хватает чего-то очень важного, этаких невидимых ниточек, соединяющих любовников. Быть может, я поторопился, решив, что их связывают определенные отношения? Ну в конце концов, какое мне дело, спят они вместе или порознь…
Танец кончился, и они вернулись к столу. Алатиэль прямо-таки сияла, как новенький полтинник. Все на столе было съедено и почти все выпито. Ужинавшие один за другим уходили, остались только мы и компания гуляк, судя по их виду, твердо решивших не останавливаться, – ну, тут вряд ли знают такие вещи, как закрытие ресторана в определенное время. Да еще бялки болтали и пересмеивались на своей скамейке в прежнем полном составе – явно здешний кодекс законов о труде обязывал их торчать в зале до ухода последнего посетителя…
– Ну что, заказать что-нибудь еще? – спросил Грайт, глядя только на меня.
Я мотнул головой, так же поступила и Алатиэль.
– Вот и прекрасно, – усмехнулся Грайт. – Не будем мешать людям развлекаться, они и так нетерпеливо ерзают…
– А чем мы им мешаем? – искренне не понял я.
– Ну как же, – с усмешкой сказал Грайт. – Видно ведь, что они давно горят желанием заказать бялкам фотичелу. Это такой танец с раздеванием. Только по этикету этого нельзя, пока в зале присутствует приличная женщина. Приходится терпеливо ждать, пока она уйдет. Чую, эта теплая компания намерена веселиться всю ночь… Мы с Алатиэль уходим… а ты можешь остаться, этикет это допускает. Только обязательно потом брось бялкам золотой, у тебя есть несколько в кошельке…
Он вновь говорил ничуть не насмешливо – деловито, даже заботливо. Я не раздумывая ответил:
– Нет, спасибо, обойдусь…
– Тебе неинтересно? – поднял бровь Грайт. – Странно. У вас, я знаю, этого нет, но те, кто побывал в других ваших странах, рассказывали: там есть заведения, где девушки танцуют фотичелу. Причем представления гораздо красочнее, чем пляски бялок.
Ну конечно, его сподвижники побывали где-то, где и до сих пор буржуазия разлагается, не подозревая о своей исторической обреченности… Грайт спокойно продолжал:
– Особенно в этом отношении им понравился город, где едят лягушек и посередине торчит диковинная башня, словно бы и не имеющая практической пользы. Ты знаешь, что это за город?
– Знаю, – сказал я.
Речь, конечно же, шла о Париже.
– Ты там бывал?
– Пока нет, – сказал я. – Но надеюсь однажды побывать…
Не стал добавлять: «И непременно на танке», хотя именно это и думал. Должен же кто-то освободить Европу от гитлеровцев, и кому это сделать, как не нам? Как показала прошлогодняя кампания, на англичан надежды нет, Америка держит нейтралитет…
– Значит, смотреть фотичелу не хочешь… А как насчет вина в комнату на сон грядущий?
– Вот это другое дело, не откажусь, – сказал я. – Желательно бы вот этого, черного. Только не такой большой графин.
– Ничего сложного, – усмехнулся Грайт. – Для таких случаев как раз и предусмотрен «вечерний графин»…
Он поднял указательный палец и сказал что-то моментально подскочившему официанту, бросив ему монету. Вновь повернулся ко мне:
– Наставления по утреннему поведению будут краткими (он и в самом деле уложился в полдюжины фраз). Никаких неясностей?
– Никаких, – кивнул я.
– Отлично. Теперь будь рыцарем и проводи Алатиэль до ее комнаты, раз уж вам по дороге. Я немного задержусь…
Он направился к бялкам и стал с видом исследователя вдумчиво разглядывать цветничок. Алатиэль, шагавшая к выходу рядом со мной, на это совершенно не отреагировала: то ли между ними и в самом деле ничего нет, то ли в таких случаях, когда дворянин изволит развлекаться с простолюдинкой, благородным дворянкам ревновать не принято. Но для чего-то же он взял с собой девчонку, а не какого-нибудь лихого рубаку?
У выхода застыли навытяжку два официанта с подносами – вино и тарелки с чем-то вроде печенья, разве что один графин большой, под стать тем, что остались на столе, и при нем два стакана, а второй вместимостью не более литра, и стакан один-одинешенек. Действительно, «вечерний графин», обслуживание на высоте…
Краешком глаза я видел, что Грайт наконец показал пальцем на свою мимолетную избранницу, и она вскочила, пошла рядом с ним, сверкая безжизненной профессиональной улыбкой.
Мы с Алатиэль поднялись по лестнице в свой коридор, сопровождаемые бесшумно ступавшим официантом. Там Алатиэль пожелала мне спокойной ночи и скрылась в своей комнате, проигнорировав подошедшего в компании что-то весело щебетавшей бялки Грайта (но не похоже, чтобы его игнорировала свысока, ревниво, скорее уж отнеслась как к делу насквозь житейскому). Любопытно, как бы к этому отнеслась неведомая мне, но прочно очарованная Грайтом красавица Дамил Данель? Возможно, пожала бы плечами и заявила, что это совсем другое дело, – махровый
