продолжает исследовать его рот и, полностью удовлетворённая, наконец, кивает.
— Всё.
— Спасибо, — всё-таки рискует он проглотить мятную, странную для себя субстанцию. — Странно как… Мне нравится, — улыбается Любе. — Может, и на солнце понравится… Как думаешь?
— Надо было выплюнуть… — морщится она и отстраняется. — Ладно, раз так хочешь, у меня где-то был солнцезащитный крем…
— Зачем защищаться от солнца, если под солнце намеренно и идёшь?
— Потому что солнце вредно для кожи, но некоторые любят загар, а с кремом безопаснее… И ещё вот, — Люба протягивает ему солнечные очки-унисекс.
— Вот так? — надевает он их и замирает. — Почти, как на Дне! Мы видим примерно так, только цвета более яркие, а здесь они выходят приглушёнными. Мне, — красуется он перед Любой, — идёт?
— Да, — улыбается она, — похож на терминатора.
А сама высвобождает волосы из полотенца и встаёт напротив зеркала, чтобы привести себя в порядок.
И Арктур тут же подходит к ней, обнимает со спины и кладёт подбородок на её плечо.
— Хочу утащить тебя на Дно и никогда не отпускать…
— Звучит… пугающе. Расскажи мне… обо мне. Афина говорила о какой-то метке, но на мне нет родимых пятен.
Он вглядывается в неё внимательнее и запускает пальцы в её волосы.
— Она может быть бледной и находиться на голове, вот ты и не замечала… Остальное, думаю, тебе уже известно, раз ты говорила об этом с Афиной. Но если есть что-то ещё, что тебе хотелось бы узнать, спрашивай.
— И её нужно активировать? Как?
— Хм… Я могу, но лучше, чтобы Афина помогла и с этим. Обычно это, — улыбается, — поцелуй русалки или русала, или особое зелье. Или зачарованная игла, которой нужно проколоть палец, и подарить каплю крови морю.
Люба улыбается, глядя на него через зеркало.
— Не хочешь поцеловать меня?
И Арктур целует её в шею так, словно готов выпить.
— Хочу, — шепчет, — хорошо… Любовь… я ведь не сдержусь, если мы так и останемся здесь, наедине.
— Ах, да…
Она достаёт из тумбочки крем. Оглядывает его — оголённый превосходный торс, длинные шорты. Нет, так не пойдёт. Их придётся…
— Снимай, так загорать собрался? Какие на тебе плавки? Я уже не помню. Надо покороче.
Он немного медлит, затем принимается медленно стягивать с себя одежду.
— Боюсь, на мне больше ничего нет, я думал, нужно надеть только это.
— Ой… ты снова.
Люба зависает.
— Д-да… Там, в пакете… Найдёшь.
— Что найду? — поднимает он на неё недоумевающий взгляд.
— Плавки.
Она… тоже поднимает.
— Мм, хорошо, — он принимается искать и, наконец, показывает находку Любе, — это? Такие? Разве будет удобно?
— Д-да… Там есть выемка… Хотя тебе, возможно, жать будет.
Он примеряет их и… крутится у зеркала.
— Хм… Так, что, идём? — наконец отвлекается он от своего отражения. — Ваша мода такая… своеобразная.
Люба вздыхает как-то странно, будто лепестки розы валятся на пол. Выдавливает на ладонь крем и подходит к Арктуру.
— Готов?
— Конечно, — отзывается он просто, а при этом с подозрением следит за её действиями.
Люба размазывает белую густую субстанцию по его коже. Широким надплечьям, мускулистым плечам, рельефному торсу, груди, спине…
Усмехается и опускается на колени.
И Арктур как-то вдруг напрягается и едва заметно закусывает губу.
— Любовь…
— А? — вскидывает она какой-то терпкий взгляд голубых глаз.
И выдавливает из тюбика последнюю порцию крема.
— Ты заставляешь меня… волноваться, — находит он слово, но говорит тоном таким, будто имеет ввиду не совсем то. — Ты понимаешь?
— Ничего не произойдёт, это специальный крем… Хочу позаботиться о тебе, ведь ты мой гость.
Она размазывает остатки по его сильным ногам, массируя мышцы.
Он ведь, наверное, ещё не привык к ним, интересно, ощущения такие же, как было с хвостом?
— Я не совсем о том, — улыбается, — но хорошо… Мм, приятно, — выдыхает он, будто отвечая на её мысли. — А это точно защищает от солнца?
— Да, но нужно обновлять… Зайдём в аптеку, я куплю ещё. И позавтракаем.
Она поднимается, захватывает зонт, который так и не вернула на ресепшен (пока что) и кивает Арктуру, мол, идём.
***
Когда Маринка приводит Алёшку, Афине приходится оторваться от романтической любиной книги и дочитывать лишь украдкой. Между откармливанием и выгуливанием ребёнка.
Ночью он просит рассказать историю оттуда, и карлице приходится импровизировать, чтобы сделать сказочку о драконах детской. Правда, опустить всё неположенное не удаётся и, на недоумённый взгляд Алёшки насчёт упоминания об «особом драконьем жаре», Афина захлопывает книгу и целует его в лоб.
— Всё, спи, непослушник…
Утром она наблюдает за ним ведьминским взглядом, спрашивает, сколько ему лет и, наконец, решается:
— Ладно, если подождёшь меня двенадцать лет, я тебе явлюсь красавицей, высокой, выше твоей матери. И уволоку тебя в море.
— Уволочёшь? — округляет он глаза. — Для этого не надо быть красавицей, мне будет тогда всё равно. Зачем ты так?!
— Тебе будет хорошо, я тебе хвост подарю, — объясняет она.
— А-а, ну тогда хорошо. Если хвост и красавица, тогда подожду, — кивает он. — Обещаю. Только не забудь! И, — у него алеют щёки, — ты и сейчас красивая. Только если не хочешь съесть меня.
Афина показывает ему язык.
— Хоть понимаешь, что мне надо от тебя, дитя?
— Чтобы я на тебе женился? Все женщины хотят чего-то такого. Я от взрослых слышал.
Ведьма хохочет. Всё это застаёт Маринка.
— Что вы тут?
— Ничего, — спешит к ней Алёшка. — Совсем ничего.
***
Он чувствует себя на улице и среди людей уже более комфортно, однако в аптеке стоять долго не может. Пахнет странно… Поэтому ждёт Любовь снаружи.
А вот в кафе, куда они заходят позавтракать, располагается с удобством. К тому же еда людская, как оказалось, очень вкусна.
Он только к концу стал беспокоиться, не волнует ли Любовь своим аппетитом.
— Надеюсь, я не выгляжу зловеще. Русалки не едят людей, правда. Некоторые уверены в обратном, про вас у нас ходят страшные сказки… — и доедает десятую куриную ножку.
До пляжа они в итоге добираются не скоро, в самый солнцепёк. Однако остальных — Маринка с Ромой и его другом были уже там — это мало волнует,
