У тебя здесь прям тропики.
Я улыбнулась, поглядев на подарок молодого человека своей дочери.
— Да, вот недавно появилась. Я ещё толком даже не залезла в грунт.
— А у тебя оранжереи и студии цветов?
— Да, это, скажем так, бизнес, взращённый на мечтах.
Константин прошёл в кухню и, дождавшись, когда я насыплю заварки в чайник, вскинул брови, намекая на то, чтобы я продолжила.
— Да, мы всегда жили в маленькой квартире. У меня от бабушки остался декабрист в садовой земле. Такой выращенный, мощный. После декабриста я принесла из подъезда толстянку. А потом мне на работе дали два отростка маленького фикуса.
В общем, квартира у нас была маленькая. Уже Давид родился, а у меня всё цветы, цветы, цветы, цветы. Везде, на каждом подоконнике. Я их раздавала долгое время.
Потом мне девчонка с работы сказала, что я глупостями занимаюсь и надо продавать, а не раздавать. Тогда я на дверях подъезда объявление повесила, что есть в продаже цветы. Вот как-то так пошло. Но, оказывается, мне этим заниматься действительно нравилось намного больше, чем моя основная работа. И когда появилась возможность, я всё-таки рискнула.
— Похвально. Риск — дело благородное. Сама же понимаешь.
— Ага. Вот теперь рискую то с голландцами, то с тайцами.
Костя усмехнулся и, забрав чайник и чайную пару, двинулся в зал. Опустился на кресло, которое любил занимать Даниил, и закинул ногу на ногу, ожидая, когда чаинки заварятся. Я села напротив.
— Ты ещё хочешь погулять?
— Было бы неплохо. Ну, там, не знаю, можем съездить куда-нибудь. Хотя время уже позднее, но для нас сани будут готовы.
Я усмехнулась.
— Мне, значит, бежать за шубой?
Костя махнул рукой и покачал головой.
— Да нет уж, я шучу. Если на санях, то лучше горнолыжный костюм. Там потому что перекинемся, сядем на снегоходы.
Когда чай заварился и мы медленно стали цедить слегка горьковатый, пряный ‘напиток, Костя первый не выдержал.
— Он каяться будет.
Я опустила глаза.
— И знаешь, в длинных браках очень уязвима женщина. Потому что ей может казаться, будто бы это её всё, будто бы, если она не вернётся к мужу, то, наверное, жизнь будет прожита как-то зря.
Я не могла ему ничего ответить, потому что я не знала. На данный момент у меня было понимание, что я не смогу с Данилой.
Он будет каяться. Он будет прощения просить. А я просто не смогу.
Он будет ко мне прикасаться, а я буду вспоминать о том, что он мне больно сделал, сказав всего лишь одну фразу: “хочу развода, а не тебя”.
Мне всегда казалось, что прощение — это что-то свыше данное. Это что-то, о чем люди обычно не говорят. А женщин, которые простили, клеймят чуть ли не шлюхами. Примерно так общество у нас относится к прощению измен.
Будь я лет на десять помоложе, а вероятнее всего, глупее, я бы не смогла поставить точку в своём браке. Я бы расплакалась, потому что у меня дети маленькие были — Кирюхе с Агнессой по девять. Мне кажется, тогда бы я стыдливо прятала глаза от знакомых, когда они намекали на то, что у тебя муж гулящий, а ты вот всё равно с ним живёшь.
Сейчас я по-прежнему относилась с каким-то пониманием к женщинам, которые прощали. Потому что это действительно страшно.
Я этот страх сейчас проходила. Но принять я эту ситуацию не могла. Я не могла её на себя натянуть и уютно себя почувствовать.
Он ко мне прикоснётся, я буду вспоминать, как он отпуска бронировал с другой. Он будет рассказывать анекдоты за новогодним столом, а я буду давиться болью оттого, что сколько раз он вот так вот при мне шутил, а к ней уходя, рассказывал о том, что ничего его в семье больше не держит.
— Ну что-то ты совсем расклеилась. — Вздохнув, произнёс Костя.
Я пожала плечами.
— Я не расклеилась. Я просто сижу, договариваюсь сама с собой и понимаю, что договор какой-то будет кривой, косой и неправильный.
Костя отставил чашку, упёрся локтями в колени и, склонив голову, задал мне неожиданный вопрос:
— Давай в Москву улетим на Новый год? Погуляем. На салюты посмотрим. Так, чтобы прям за душу взяло. У тебя дети взрослые. Кирилл праздновать не будет — у него там работы с горкой насыпано. Агнесса, наверное, к Ксюшке поедет, либо со своим молодым человеком. Родители... Ну, думаю, им не до тебя будет. Да и в порядке они. Поехали, просто уедем в Москву? Ты как на это смотришь?
60.
Илая
За три дня до отъезда в Москву Даниил появился в оранжерее. Ходил недовольный, сопел, по моему кабинету, то и дело задевая собой высокий остров.
Я разбирала клубни пришедших растений и посматривала на него исподлобья.
— То есть ты, — Данила остановился напротив, упёр ладони в столешницу. — Ты вот меня на него хочешь променять, да?
Мне почему-то казалось, что именно эта встреча и этот разговор могут расставить все нужные знаки в нашей ситуации.
— То есть ты меня вот на это хочешь променять? На какую-то ситуацию: поматросил и бросил. Он же уедет, а я останусь. Ты на это хочешь меня променять?
Я молчала.
Даниил провёл ладонью по лицу и, вздохнув, приблизился к высокому окну. Встал напротив, сложив руки за спиной.
— Ты можешь хотя бы просто ответить? Ты меня на него променять хочешь, правильно? — Рявкнул он так, что задрожали все стеклянные теплички.
Я прикрыла глаза, пряча в них не расстройство, переживания, а злые слезы…
— Илая, посмотри на меня! Посмотри!У нас с тобой за спиной, не знаю, сколько лет брака. Ты просто хочешь одномоментно спустить это все в унитаз? Тебе, то есть, настолько наплевать на наши с тобой отношения, что ты готова просто к первому попавшемуся уголовнику в лапы прыгнуть?
Что я должна была ему сказать?
Если он сам не понимал безосновательность своих претензий, то чем я могла помочь ему?
Что я могла ему объяснить в этой ситуации?
— Илая, да посмотри ты на меня, в конце концов! — Рявкнул Данила и, развернувшись, опять приблизился к столешнице. — У него по экономическим преступлениям ого-го сколько статей. Что ты глаза от меня прячешь? Посмотри!
Он швырнул телефон в мою сторону, словно бы надеясь, что я реально возьму и посмотрю. Только я не
