горла вставали? Или, может быть, содержание тебе поперёк горла вставало? Ты чего сейчас здесь строишь оскорблённую невинность? Я тебе бабки, ты мне внимание. Ничего здесь не было нелегального. И тем более ты не вправе обвинять, что кто-то кем-то воспользовался. Слушай, я сейчас тоже могу обидеться, сложить руки на груди и рассказывать всем, что «ай-яй-яй, такая нехорошая. Я с ней спал, а она мной только пользовалась, деньги от меня хотела, а нифига не любила». Но мы немножко не в той ситуации, чтобы рассуждать о том, что у нас с тобой что-то искреннее и честное. Тем более я молчу про то, что главным условием, которое есть в нашей связи, было то, что ты никуда не суёшься, не гуляешь. Но нет! Извините, простите! Гульнуть с моим сыном! Это ещё надо было постараться.
— Я не знала, что это твой сын.
Я потёр подбородок и вздохнул.
— Причём сейчас это? Я тебе прямым текстом говорю, что всё, мне надоело. Хватит мне названивать. Хватит со мной пытаться заговорить. Хватит со мной общаться.
— Ты хотя бы понимаешь, в какой ты ситуации меня оставляешь? Ты меня бросаешь чуть ли не босоногую на паперти.
Вот самое дурное во всем этом было то, что когда я Илае сказал про развод, я понимал, что да, её оберегают нормы семейного законодательства. Но в то же время по-разному же можно было выстроить этот развод. И несмотря ни на что, Илая встала и подала на него без страха меня потерять. Наверное, именно это ценно — ей не нужны были мои деньги. Ей нужен был я: лопоухий глупец из молодости, с астрами. Но я об этом слишком поздно догадался, и поэтому мне приходилось сейчас, как идиоту, стоять и по тридцать третьему кругу объяснять, как попугай, Соне о том, что у нас с ней все кончено.
— Не беси меня. Ладно? — Попросил тяжело и покачал головой. — Мы с тобой расходимся. Не надо рассказывать о великой любви. Не надо душить меня своими эмоциями. Ты абсолютно ничего не можешь мне дать.
Соня плакала, цеплялась мне за рубашку и кричала, что я чудовище и так поступать просто не имею права.
Но я так устал, если честно. Я безумно устал. Я хотел домой, к покою.
А мой покой был там, где Илая.
И от этого раздражение только скапливалось сильнее.
Я все-таки выцепил под конец недели Кирюху. Сонный, злой, недовольный, в засаленной водолазке. Он выскочил из подъезда и, не глядя, прыгнул в машину.
Только я перегородил дорогу.
— Бать, ну не сейчас же! — Заорал недовольно Кирилл, выглядывая из окна.
Я приблизился, наклонился. От него пахнуло несвежей одеждой, нечищеными зубами. Но самое интересное: ни алкоголем, ни чем-то таким не пахло.
— С тобой что происходит? — Спросил, опираясь локтями на окно.
— Работы у меня до фига, как ты этого понять не можешь. А ты мне каждую минуту сейчас подрезаешь. Я вот-вот опоздаю на пары.
— В таком виде?
— А в каком мне ещё виде надо быть на парах, если я четыре часа назад домой приехал? Я спать хочу, как не знаю кто. Мне уж явно сейчас не до марафета.
— Интересная у тебя, однако, работа.
— Да, прикинь, иногда так бывает.
Я пожал плечами.
— Нам поговорить надо.
— Давай я закончу работу, сдам этот долбанный проект, и тогда мы с тобой поговорим. Мой максимум, на который ты сейчас можешь рассчитывать — я буду орать матом просто от того, что я хочу спать.
Я тяжело вздохнул и покачал головой. Оттолкнулся от машины и прошёл к своей, чтобы освободить Кирюхе дорогу. Сын посигналил мне одобрительно, и я потёр переносицу.
Илая ничего не хотела слышать. Она ничего не хотела знать.
И даже все то, что мой безопасник нарыл на господина Константина Борисовича —её тоже не интересовало.
А нарыто было много интересного. И все то, что мне преподносили под соусом того, что: ну, подумаешь, статья там какая-то по экономическим преступлениям. Да нифига… У статьи всегда есть какое-то продолжение. У Константина Борисовича продолжение крылось в том, что он из своих каникул строгого режима много каких связей вытащил и на этих связях поднимался прекрасно. И поэтому, если мне кто-то сейчас скажет о том, что он честный бизнесмен, я рассмеюсь в лицо.
Он честный авторитет. Вот и все.
62.
Данила.
Дурное было в том, что все менялось, город готовился к праздникам, а я не ощущал вот этой праздничной суеты вокруг Обычно Илая была этим занята. Вечно бегала, переживала, что не приедет какая-то голландская ёлка, и, упаси Боже придётся ставить искусственную. Потом она ещё также сильно переживала за то, что вдруг холодец получится не с прозрачным бульоном, и тогда все будут считать её плохой хозяйкой. Также Илая могла переживать из-за того, что пошли снегопады и поэтому красивое новогоднее освещение мало кто увидит.
Мне сейчас не хватало этого до боли. Сильно мне этого не хватало, так, что я хотел скрипеть зубами и проклинать каждый прожитый час без неё. Так ещё и дети, как иуды какие-то, все настроились против меня. Один Давид, пожалуй, оставался как дипломат: мудрым и проницательным.
— Домой хочешь? — Заметил сын, когда я ему позвонил и начал ворчать на тему того, почему все так происходит и куда он вообще смотрит, мать там с каким-то уголовником решила шашни крутить. — Просто признай, что тебе очень плохо без мамы.
— Давид, мне кажется, даже это произносить не надо, чтобы это было понятно. —недовольно буркнул в трубку я.
— Ну, бать, ты же должен был понимать, когда уходил.
— Так я и уходить-то особо не хотел. Бес попутал. Давид, я понимаю, что это дерьмовое оправдание, но на самом деле я другого просто не могу найти. Я действительно понимал, что это от вседозволенности и зажратости. Вот если бы у меня чёртова прорва дел была, фиг вам, я бы настропалил свои шарундулы в чью-то сторону, кроме как в сторону жены.
— Пап, вот сейчас ты от нас что хочешь? Я просто не понимаю.
— Вы же спустя рукава смотрите на то, что мать с этим.
— Так давай мы сейчас с тобой кое-что проясним: дядя Костя тот человек, который на протяжении всей жизни был рядом с Ксюхой, с её родителями. Он
