значит, не любите благодарить.
— Я это делаю редко. Но очень качественно! — самоуверенно заявил я любознательной девушке и многозначительно подмигнул ей. Так, что она смутилась.
Далее разговор шёл сам собой, и это было опасно. Не для дела — для меня. Женщины, с которыми легко разговаривается, всегда опаснее тех, ради продолжения беседы с которыми, мозгам мужчины приходится потеть. Лёгкость в данном случае расслабляет. А расслабляться мне с ней было нельзя. Я не мальчик, случайно получивший красивую попутчицу для прогулки до её дома. Внутри меня жил старый, циничный, не раз ошпаренный и государством, и судьбой опер. Который слишком хорошо знал цену собственной, а иногда и откровенно неуёмной слабости к женщинам. Особенно к тем, которые чем красивее, тем не глупее…
— Вы женаты? — неожиданно спросила мадам Черненко. Так, будто между делом и после какой-то второстепенной фразы.
Вот за это я женщин и люблю. Самый опасный вопрос они всегда задают так, словно тридцать первого декабря интересуются расписанием речного трамвая.
— К счастью, нет, — ответил я, недоумённо, но открыто посмотрев в глаза Аллы. Показывая, что подобными вопросами даже ей врасплох меня застать не удастся.
— Почему «к счастью»? — с почти натуральной наивностью несколько раз похлопала она ресницами.
— Потому что счастье — это, прежде всего свобода, уважаемая Алла Сергеевна. А женитьба в данном понимании, это диаметральная её противоположность. К тому же, я слишком хорошо отношусь к женской половине человечества. Зачем им такая хлопотная обуза, как я? Вы просто не знаете, Аллочка, насколько я прихотлив в содержании! — сочувствуя всему женскому сословию. загрустил я
Она недоверчиво посмотрела на меня сбоку, стараясь опять заглянуть в глаза.
— Вы так говорите, будто уже пробовали жить в семье! Вы же еще совсем молодой!
— Чего я только в жизни не пробовал! — уклонился я от прямого ответа, чтобы не отталкивать от себя даму. — Поверьте, Алла, моя внешняя молодость, это всего лишь внешняя оболочка. Декорация! — решил я, что откровенность моя настолько неправдоподобна, что опасаться разоблачения не стоит.
— Мужчины всегда смешно рассуждают о женитьбе, — сказала она. — Будто их там сразу в кандалы заковывают и на цепь сажают!
— Увы, душа моя Алла, цепи бывают разные. Иногда они даже совсем не выглядят цепями, — высказал я вслух свои тягостные раздумья относительно брачевания. — Чаще всего всё начинается с совместно нажитого чайника, ковра или вопроса: «А чего ты опять так поздно?»
— А у вас, значит, поздно, это всего лишь издержки профессии? И больше ничего? — с неподдельным интересом взглянула она на меня.
— У меня поздно, это не только круглосуточная работа, но и моя свобода, — в который уже раз пожал я плечами. — И вообще, у нас, в роду Корнеевых, есть одна фамильная особенность! И особенность эта очень редкая, Аллочка! Мы, Корнеевы, чтоб вы хорошо понимали, в неволе не размножаемся!
Она ничего не ответила, но уголками рта снисходительно улыбнулась. Это уже был тот уровень разговора, где женщина не просто слушает тебя, а примеряет на своё внутреннее пространство. И вот здесь, если ты даже умный, но пока еще молодой и половозрелый дурак, то запросто можно увлечься и заиграться. Вплоть до необратимых последствий. А если ты человек неглупый, проживший достаточно долгую жизнь, то шанс у тебя есть. Чтобы ценить свободу выше неправильно полученных удовольствий, включая и плотские, приходится вовремя напоминать себе кое о чем. О том, например, что любить женщин искренне и нежно, это одно. А связывать их своим непрерывным присутствием в их жизни, это совсем другое. Поэтому избегать безоговорочной капитуляции, официально оформленной через ЗАГС, я буду до последнего. Сознательно и не из трусливого малодушия, а исходя из своего прежнего житейского опыта. Я слишком много видел несчастных мужиков. Которые, как и все счастливцы, начинали своё семейное плавание в бескрайней и непреодолимой нежности к той единственной, и неповторимой. А заканчивали это романтический круиз пошлейшей квартирной каторгой. И нежеланием идти домой после службы. С постоянным ощущением того, что их собственная жизнь давно уже числится по чужому социально-бухгалтерскому учёту. Мне такое счастье пока не нужно. Я и государству-то свою свободу сдавал и сдаю во временное пользование с глубочайшим неудовольствием. В обеих своих жизнях. Что уж тут говорить о ЗАГСе…
Мы проходили вдоль торца кирпичной пятиэтажки. И я как раз собирался мягко вернуть разговор к неприятному Алле Морозову, когда из дворовой темноты вылез до этой минуты незнакомый мне персонаж.
Невысокий, крепкий и в распахнутой куртке. Но главное, что я отметил — на тяжелом и не очень интеллигентном лице у этого мужичка отчетливо читалось то, что он бывший сиделец.
— Здравствуй, Аллочка! — поздоровался он с гражданкой Черненко. И сделал он это, почему-то глядя не на неё, а на меня. — Гуляем, значит?
Алла побледнела, отпустила мою руку и отшатнулась от меня, как от прокаженного.
— Василий! Зачем ты пришел⁈ Ты опять за старое? — тихо проговорила она. — Мы же договорились!
Но вновь прибывший поклонник Василий её уже не слушал. Он уже завёлся.— Ты кто такой есть? — спросил он, продолжая злобно сверлить меня глазами.
— Я Корнеев. Из милиции. Уголовный розыск, — не стал партизанствовать я, изображая стойкого молчуна, — А ты кто таков?
— Мусор⁈ И сюда пролезли! Знаю я вашу паскудную породу, — накачивая себя классовой ненавистью, взревел он. — Сначала к чужим бабам под юбку лезете, затем порядочным людям в душу… А потом и чужую жизнь своими сапогами топчете, как и когда вам захочется! — всё больше и дальше в своём душевном расстройстве расходился бузотёр.
— Эк, как тебя разобрало! — оценивая внезапно появившееся препятствие, бросил я короткий взгляд по сторонам, высматривая возможных ассистентов агрессора. — А ты, я смотрю, еще и философ? — усмехнулся я. — Только почему-то очень грубый. Что, так и не воспитали тебя у «хозяина»?
Мои слова возмущенно кипящего разума достигли. В драку негодующий Васятка кинулся сразу. По-дворовому. То есть, без красивых стоек и без долгих сопутствующих речей. Подступил ко мне он резко и левой рукой схватил меня за лацкан пиджака. А правым кулаком, чуть было не задев стену, размашисто попытался заехать в лицо. Я почти успел отклониться. Но кулак Отелло из голодного Поволжья всё же скользнул по моей скуле. На второй замах я шанса семейному дебоширу не дал.
Красиво,
