меня.
У самой двери в квартиру она остановилась, но за ключом сразу не полезла. Помолчав, она задумчиво произнесла, взяв своими длинными пальцами меня за пиджачную пуговицу.
— Я заметила, что вы, Сергей, всё время шутите. — подняв зелёные глаза, Алла всмотрелась в моё лицо, попытавшись что-то в нём разглядеть.
— Просто это дешевле, чем нервничать, — нейтрально, но, как мне самому показалось, честно ответил я, — И вообще, я по природе своей очень весёлый и легкомысленный человек!
— Вам, наверное, всё в жизни кажется смешным… — видимо не найдя в моих глазах того, что ей было нужно, грустно констатировала диспетчер Черненко.
— Нет, — какое-то время подумав, покачал я головой, не соглашаясь с ней, — Только то кажется смешным, что иначе пришлось бы слишком серьёзно воспринимать.
Она долго смотрела мне в лицо, потом тихо сказала:
— Если завтра вам что-то понадобится, я ещё подумаю. Может, что-то про этого Морозова… или не про него… но я обязательно что-то вспомню. Вы приходите…
— Да-да, вы обязательно подумайте! И обязательно повспоминайте! — охотно согласился я на посул барышни. — Только вы без лишних фантазий, пожалуйста. Мне от вас, Алла, только чистейшая правда нужна, а не желание понравиться советской милиции.
— А вам? — спросила она уже почти в дверях. — Лично вам разве это не нужно? Чтобы вам просто кто-то хотел понравиться?
Вот тут я чуть не прокололся и едва не ответил слишком честно. Но вовремя прикусил язык. Честность с женщинами — штука хорошая и, безусловно, нужная. Вот только дозировать её надо, как спирт при приготовлении коктейля под названием «Лечебная амброзия». Не соблюл пропорции, добавил чуть больше нужного и будет тебе уже не счастье, а цирроз. Н-да…
— Мне, Алла Сергеевна, — сказал я, — в моём преклонном возрасте уже полезнее, когда мне говорят правду и ничего, кроме правды. А всё остальное я и сам как-нибудь додумаю.
Ничего не ответила мне Алла Сергеевна. Молча достала из сумочки связку ключей, так же молча отомкнула замок двери и вошла в квартиру. Она закрыла дверь, а я пошёл вниз по лестничному маршу. Думая о том, что женщины прекрасны и порой нестерпимо желанны, но семейная жизнь придумана, вероятно, как особая форма наказания. Для мужчин, которые вовремя не отступили от опасно пылающего огня. И потом, я слишком хорошо знаю себя. А женщин люблю слишком искренне и беззаветно. Чтобы портить им жизнь долгим со мной совместным проживанием. Слишком уж это будет негуманным с моей стороны по отношению к ним…
Наутро, когда мы с Антоном вновь появились в ПАТП. Но до автоколонны под вторым номером добраться не успели. Потому что почти сразу всплыл еще один косвенный персонаж. Некто Иван Викторович Бахтин.
Сменный механик по выпуску машин. Имеющий самое прямое отношение к учету и списанию горюче-смазочных материалов. Этакий мелкий хозяйственный черт-администратор, который, увидев нас с Игумновым, как-то совсем уж неуместно разволновался. А после наших уточняющих вопросов касательно междугородним «львовцев», он и вовсе полез править свои карточки. Прямо при нас. Затем как-то совсем уж неприлично засуетился, начав метаться с бумажками в руках между бухгалтерией и диспетчерской. Такое нездоровое поведение материально ответственного лица всегда соблазняет любопытствующих милиционеров. И провоцируя их профессиональное любопытство, повышает их активность. Даже, если они никакого отношения не имеют к службе БХСС. Потому что выглядит такая суета, как голимое заметание следов хищения социалистической собственности. А грязных следов, как известно, боятся не только грабители и убийцы. Но и всякая обычная административно-хозяйствующая нечисть.
Мы взяли его у склада ГСМ. Не одного, конечно, а в обнимку с его потрёпанным портфелем. И с лицом человека, которого слишком долго спасала серая его незаметность. Прямо там, на месте мы просмотрели находящиеся в его портфеле бумажки. Которые он туда насовал, предварительно вытащив их из шкафа диспетчерской.
Тут следует отметить одно очень важное обстоятельство. Если бы старший диспетчер Черненко мне вовремя не маякнула, мы бы с Антоном даже не почесались. И неотложных мер не приняли бы. А сопливых, как известно, вовремя целуют.
Алла Сергеевна нам вкратце и поведала о неправедной но очень эффективной схеме списания бензина. И о левых схемах легализации перерасходов этого вида топлива. Оказалось, что бензин, в отличие от солярки, является весьма ликвидным ресурсом. И потому пользуется спросом у частников и всё тех же таксистов. А, если ты сменный механик, и, если ты состоишь в сговоре с десятком подчинённых тебе особо доверенных водителей, то жизнь твоя сразу налаживается. Потому что в плане нетрудовых поступлений на карман становится лучше и веселее.
Рубить палку по восемьдесят девятой мне не было никакого резона. Это не хищение в особо крупных, предусмотренное девяносто третьей статьёй УК РСФСР со значком «прим». За которую погладят по голове любого мента. Будь он хоть опером уголовного розыска или даже гаишником. А восемьдесят девятая, тут уж увольте! Во-первых, эта «палка» нам в актив не попадёт никак. И еще эта грядка из огорода ОБХСС. И разрабатывать её операм «угла» стрёмно. Просто коллеги из уголовки засмеют. А Тютюнник еще и облает матом. За ненужную работу на стороне. Слить информацию «колбасникам», это да, это не стыдно и вполне нормально.
Но вербовки на компромате еще пока никто не отменил. И вряд ли когда отменит. С паршивой овцы и клок шерсти в радость. Поэтому я, сделав страшное лицо, начал безжалостно стращать гражданина Бахтина отправкой на бесплатные лесозаготовки за казённый счет.
Иван Викторович запирался недолго. Пассажиро-перевозочный Альхен раскололся почти сразу и до самой жопы. Сознался, если не во всём, то во многом. Теоретические выкладки, так любезно предоставленные мне Аллой Сергеевной, полностью подтвердились. И даже с лихвой.
Затребовав для работы с «хищником» отдельное помещение и получив его, я методично начал выпытывать у жулика всё, что он знает о том, кто мне нужен. Бахтин сначала ещё пытался играть в свою привычную канитель — вздыхал, тёр ладони о штаны. Делал скорбное лицо мелкого хозяйственного человека, которого жизнь, как он искренне полагал, бессовестно прижала не за воровство, а за неудачное стечение бумаг. Но ситуация для него была не такова, чтобы разыгрывать из себя товарно-материальную непорочность. Я смотрел на жулика без всякой человечности. Стоял у окна и молчал. А молчание в таких беседах действует на мелкую сволочь куда убедительнее, чем крик. Кричащего можно переждать. Молчащий, особенно, если он смотрит на тебя, как санитар на тифозного, — это
