Читаем без скачивания Спасти СССР. Инфильтрация - Михаил Королюк

Людской поток протолкнул нас сквозь двери на Кировский проспект, и я бросил быстрый взгляд напротив, на противоположную сторону. Стоит! Чуть наискосок от выхода, у Дома моды припаркован автомобиль с дипломатическим номером и американским флажком на капоте. Скомкал торжествующую улыбку и перевел взгляд на призадумавшуюся Тому. Есть контакт! ЦРУ подает сигнал об успешном получении от меня фотопленки с таблицей односторонней связи и местом закладки первого тайника.

Ликуя, притянул к себе не ожидавшую такого подвоха Тому и чмокнул в завиток на виске.

– Что это было? – спросила она ошеломленно.

– Извини, не удержался, – повинился я. – Очень хотелось!

– Первый поцелуй – на бегу? Ну ты даешь…

– Э-э-э… Ты, как всегда, абсолютно права, вон как раз замечательный скверик напротив. Умоляю, дай мне шанс исправить эту глупую ошибку! – Я попытался направить нас туда, под голые кроны, к белеющим в полутьме свежеокрашенным садовым скамейкам.

Тома посмотрела на меня чуть свысока, расплываясь в ироничной улыбке:

– Нет уж, нет уж! Я теперь буду настороже. Честная девушка – как птичка, стоит коготку увязнуть…

Опять глухой лязг опускаемого за дверью крюка, латунный блик из-под кнопки, почти нечитаемое «Афанасьевы». Тусклая сороковаттка под потолком, неуверенно разгоняющая полутьму, старый кафель, дерево перил, тяжелая дверь, сразу за которой таится в наступившей ночи громада собора.

Не хочу… Как не хочу уезжать! Я с болезненной любовью провел взглядом по геометрически выверенным линиям фасадов, куполам, прислушался к родному перестуку колес торопящегося в парк трамвая и, обернувшись, привычно нашел светящееся окно. Занавеска дернулась, и я увидел, как Тома прильнула к стеклу. Помахал рукой, получил ответную отмашку и, глуповато улыбаясь, побрел домой. Не хочу…

Понедельник 25 апреля 1977 года, 12:35

Ленинград, Красноармейская улица

– Зо-о-орь… – Я подсел к Светке, в одиночестве жующей капустный салатик.

Глаза обрадованно сверкнули, но попыталась облить презрением и злобно пофыркать:

– Опять за старое?!

– Да ладно тебе… Как у Паштета с химией продвигается? – Я откусил от ватрушки с повидлом и сделал пару глотков молока.

Углы Светкиных губ чуть дрогнули вниз, и она немного потускнела – видимо, надеялась на другую тему. Ах, любовь, что ты, подлая, делаешь…

«А может?..» – Я чуть вздрогнул от внезапной мысли и окинул Зорьку оценивающим взглядом – тем, что, пыхтя, бросают на штангу примеривающиеся к ней атлеты. Может, по силам?

Секундное напряжение воображения, и я разочарованно сбрасываю мысленный вес. Нет, не получится сделать счастливыми обеих одновременно. Несчастными – легко. Увы, это не книжка, это – жизнь.

Да и вообще о чем я думаю, когда светит мне дорога дальняя да ночкой лунною? Надеюсь, у Зорьки получится «с глаз долой – из сердца вон». Немного мне осталось ей глаза мозолить…

– Да ничего, – начала она тем временем отчет. – Мозги присутствуют под толстым слоем лени и безалаберности. Если понукать, то едет.

– Свет, скоро контра будет по галогенам. Надо твердую «пять». – Я наклонился, пристально глядя в светло-серые глаза. – По алгебре он вроде врубаться начал.

– О, можно к вам, голубки? – На стул рядом со Светой элегантно опустилась Кузя с двумя тарелками и красно-синей пирамидкой. – Я что-то не понимаю, Дюш, в твоих эволюциях совсем запуталась. То с Томой, то со Светой… Даже как-то с Ясей видела. – Она доброжелательно улыбнулась побуревшей Зорьке.

Я мысленно скрипнул зубами. Надо же, при такой ладной фигурке и интересном личике – такой стервозный характер! И ведь далеко не дура.

– Ох, – с мукой выдохнул я, – ну что тебе от меня надо, длинноногое создание? Пытаешься вычислить свои шансы? Так они невелики.

– Хамите, парниша? – Кузя довольной улыбкой оценила случайно сорвавшийся комплимент и, чуть поведя плечами назад, приосанилась.

Я постарался рассмеяться побеззаботнее:

– Да ладно, ладно, не притворяйся. Признавайся, ищешь кандидатуру на замену тому студентику?

Наташа пару раз задумчиво взмахнула ярко-черными, прямыми, как стрелки, ресницами и медленно процедила:

– Дошутишься, Соколов, что я действительно обращу на тебя внимание. Мало не покажется.

Я быстро заглотил остаток ватрушки, влил в себя молоко и уточнил, вставая:

– И будешь возить меня на таксо?

Вслед мне полетело обиженное:

– Да у тебя вся спина белой будет…

Довольно ухмыляясь, сунул посуду в окно моечной и двинулся на выход из столовой.

– Стебешь Натаху? – пихнул меня локтем в бок Ара. – Опасное дело, загрызет… Ты вчера смотрел?

– Смотрел что?

Ара с недоумением оглядел меня:

– Как наши канадцев разнесли.

– А… – с облегчением протянул я. – Только третий период. На Райкина ходил.

– О-о! – восторженно взвыл Армен. – Так ты почти ничего не видел! Там такие драки были! Наши их вчистую разносили, шесть-ноль к концу второго периода. Нервы у них сдали, начали клюшками наших бить! Барышева с поля без сознания увезли, влупили сзади по голове со всего маху! Профессионалы… – протянул он презрительно. – Фил Эспозито в первый раз в жизни шлем надел! И получите, гады, одиннадцать-один!

– Угу, видел концовку, – согласился я. – Шикарно. Очень душевно.

– Ха! – сообразил Ара. – Так ты, наверное, и футбол тоже не смотрел, как наши греков раскатали?!

– Ну уж прямо-таки и раскатали… Два-ноль всего.

– Ничего-ничего… Шансы есть у наших футболистов. Вдруг повезет?

– Ага, – иронично улыбнулся я. – Чемпионами мира станут.

«Да легче СССР с социализмом спасти без брейнсерфинга», – подумал про себя.

– Ну… может, не в этом цикле, – частично разделил Ара мои сомнения, – но в ближайшие лет десять – точно! Мы же самые сильные – хоккей наш, баскетбол, волейбол, гандбол – тоже. Осталось в футболе стать первыми… А то непорядок, лучшая страна должна быть лучшей везде! Пусть завидуют.

Я согласно покивал головой, разглядывая вышагивающие впереди три пары стройных ножек. Кто ж тут будет спорить, что это – лучшая страна?

Тот же день, 21:35

Ленинград, Измайловский проспект

Я доскреб пюре с остатками подливки, с легким вздохом отставил тарелку и, чуть поколебавшись в выборе между земелахом и курабье, остановился на ближайшем. Посмаковал сладковатый аромат корицы, запил терпким чаем и повернулся к отцу:

– Слушай, а конгресс чему был посвящен?

– Биологические основы поведения человека. – Папа пыхнул трубкой и добавил с едва заметной горечью: – Удивительно, что кого-то у нас на такой конгресс посылают. Могут и прикрыть направление со временем, слишком опасное.

– Для кого опасное?

Папа молча ткнул черенком вверх.

Я подумал, потом спросил:

– Табула раса?

Удостоился внимательного взгляда.

– Да, – медленно начал папа, – она самая. Биосоциальную природу человека мы еще сквозь зубы признаем, но дальше – ни-ни. Ни влияние врожденного на мотивацию, ни соотношение биологического и социального. В аксиоматику научного коммунизма заложили возможность массового воспитания нового человека. А если это не так? Если его невозможно массово воспитать по биологическим причинам? Или возможно, но очень не скоро? Это же получится, что пчелы неправильные, надо весь улей перестраивать.

– Но ведь если эта предпосылка заложена в фундамент, то очень важно проверить ее правильность… Иначе все пойдет наперекосяк.

Папа раздосадованно махнул трубкой:

– Вот, даже ты это понимаешь. А там, – еще один тычок черенком вверх, – не хотят. «Вы пытаетесь найти оправдание асоциальному поведению», – процитировал он кого-то.

– Мм… – промычал я, раздумывая. – Но симпозиумы у нас по этой теме проводят, ты же ездишь регулярно. Статьи печатаются, книги пишутся…

– Все верно. До определенного предела можно исследовать. – Папа задумался, попыхивая. – Даже нет, не так… Исследовать можно в принципе все. Просто никому потом нет дела до результатов. Они игнорируются. Получается, как два несвязанных колесика вращаются, каждое само по себе… Сто лет уже копают в этом направлении, даже больше. Гамильтон аж в восемьсот шестьдесят пятом опубликовал исследование под названием «Наследование таланта и характера», где изучал разлученных близнецов. А марксизм до сих пор это осмыслить не может…

Суббота 30 апреля 1977 года, 09:30

Ленинград, улица Чайковского

– Так, – Фред поднял руку, привлекая внимание, и разговоры стихли, – предупреждаю: Роберт пообещал откусить голову любому, из-за кого Советы раскроют его трюк. Поверьте, он не шутил. Поэтому сейчас буду дрючить вас до мокрых штанов. Смотрите, – он положил на стол дипломат и прикрутил к нему провод, тянущийся от небольшого пульта, – этот реквизит придумал сам Роберт два года назад. Использовался пока только в Москве, всего несколько раз.