взглядах укор, потому что сам укорял себя в душе?
— Гранж?.. Гранж…
И Симон внезапно вспомнил Поля по той же ассоциации, которая привлекла его внимание к фамилии Поля в тот вечер, когда показывали «Потемкина» и Казо крикнул: «Эй, Гранж!» Он запомнил эту фамилию, потому что и Борд и Гранж на разных наречиях означают одно и то же — гумно.
— Ну конечно, — воскликнул он, — конечно, я его помню! Ну да, Гранж! Поль Гранж, а подружку его звали Полеттой, Поль и Полетта… Ты познакомил нас после показа «Потемкина».
Казо сказал, что он этого не помнит. Однако самый вечер, несмотря на то, что он много раз видел «Потемкина», Казо отлично помнил.
— Ты, конечно, помнишь об этом вечере, потому что там был Андре Жид…
— Боюсь, что да, — признался Казо. — Ну и подлец же… Как подумаю, что он тогда для нас значил!
— Вы просто немножко поторопились… Позволь тебе сказать, что было просто наивно думать, будто Андре Жид может быть верен какой-либо идее больше двух-трех лет.
Казо пожал плечами.
— Не он единственный…
— Собственно, мы одного тогда не поняли, — продолжал Симон, — не знаю, почему я сказал «вы», ведь я тоже на эту удочку попался… Так вот, мы не поняли того, что Андре Жид принадлежал прошлому. Прежде чем пускать этого человека на наши трибуны, надо было почитать его книги! Как подумаю, что именно он произносил надгробную речь на похоронах Горького… на Красной площади… Фантастика да и только!
Вырезанный из «Пари-суар» снимок сопровождали несколько строк текста, написанных от руки явно измененным почерком. Несколько сухих фраз, в которых заключался отчет о событии.
— Известно, что с ним стало?
— Нет, — сказал Казо. — Но ты же понимаешь: арестован с оружием в руках… Посмотри, во что они его превратили. Я бы сам его не узнал. Мне сказали, что это он…
Они вместе просмотрели дневную почту. Казо вскрывал конверты, склеенные друг с другом гармошкой при помощи липкой бумаги. Он объяснил Симону, что значат некоторые служебные сокращения, которые надо ставить на вторых экземплярах перед их отправкой дальше. Симон рассеянно слушал. Занавеси на окнах были наполовину задернуты. Он думал о губах Жюстины, о ее руках, о ее прохладных коленях.
— Тебе скучно?
— Нет, нет, продолжай…
— Ты считаешь, что все это ненужная канцелярщина? Но должен же кто-то этим заниматься…
Завыли сирены. Приятели подошли к окну и, раздвинув занавеси, увидели очень высоко в небе бомбардировщики, походившие на блестящие точки. Им показалось, что взрывы раздались где-то очень близко. Задрожали стекла.
— Это ничего не дает, — заметил Казо. — Как подумаю, что наши могли бы делать это более умело, будь у них все необходимое… Завтра мы, должно быть, услышим, что произошло!
Завтра в газетах появятся фотографии убитых. Фотографии погибших железнодорожников, безвестных людей, живущих в маленьких домиках разбомбленного пригорода. Кардинал приедет благословить их останки.
Новая волна взрывов, более сильная, с оглушительным треском прокатилась по городу. Небо над Парижем превратилось в грохочущий купол. Раздался звук осыпающегося щебня.
— Русские так не бомбят, — заметил Казо. — Они делают это лишь в случае крайней необходимости.
— А может быть, это как раз и есть такой случай…
— Возможно…
Казо закрыл папку с надписью: «Корреспонденция за день».
— Ты обнаружишь здесь, конечно, немало всяких ахиней… Вряд ли нужно говорить тебе об этом. В движении Сопротивления с этой весны появился такой народец!.. Уже формируются министерства и префектуры. Планы, контрпланы, сплошная мышиная возня! Запрещение нищенства после пяти часов вечера… Если они считают, что этот винегрет так уж необходим, пусть делают его сами… А ты поступай, как находишь нужным… — он поморгал близорукими глазами за толстыми стеклами очков, — как тебе подсказывает политическое чутье.
Казо положил папку на стол и снял очки. Закрыв глаза, он протер стекла клетчатым платком.
— Значит, ты так и не вступил в партию?
— Нет. Но сердцем…
Казо сделал гримасу, покачал головой, надел очки, сунул платок в карман, вытащил сигарету, разрезал ее и протянул половину Симону.
— Тебе смешно?
— Почему?
— Потому что я сказал — сердцем. Ты не веришь?
— Почему же, верю! Конечно, верю. Но ведь не могу же я сказать, что между членом партии и не членом партии нет никакой разницы! Что бы ты подумал обо мне, если бы я сказал тебе такое? Ты ведь и сам так не считаешь!.. Конечно, это не одно и то же.
Симон согласился, что это не одно и то же. Он рассказал Казо о своих беседах с Прево зимой тридцать девятого года. Казо без особого волнения выслушал известие о смерти Прево. А ведь он его хорошо знал.
— Что поделаешь! А ты знаешь, как он погиб?
Симон сказал, что Прево погиб у него на глазах, но не сказал как. Ему казалось теперь, что такая смерть — под грузовиком — не может считаться достойной на войне, которая ведется сейчас. А может быть, в глубине души Симон боялся принизить в глазах Казо собственный боевой опыт…
— Словом, Прево так и не удалось тебя убедить… Не мог этого сделать ни Прево, ни все то, что было потом! Что ж… — Казо приподнял плечи и посмотрел в потолок, словно Симон вдруг перестал его интересовать. — Что ж, должно быть, ты еще не созрел для такого шага! Но как же убедить тебя?
Симон пояснил, что он вовсе не считает свое поведение правильным. Нет. Он отнюдь не собирается оправдывать себя, просто ему хочется быть честным перед самим собой. Он боится, что не сумеет дать того, чего потребует от него партия.
— Я предпочитаю, — в заключение сказал он, — быть хорошим сочувствующим, чем посредственным коммунистом.
— Знакомая формулировка, — заметил Казо важным, несколько назидательным тоном, каким он обычно говорил, что марксизм — это
