ключ к пониманию, только на этот раз Симон слушал его с раздражением. — Хочешь, я скажу, чего тебе недостает? Тебе недостает классового сознания…
Симон возмутился.
— Надеюсь, ты не станешь рассказывать мне о галстуке твоего отца и о твоем крестьянском происхождении? Прошу тебя, не надо… Мы с тобой оба интеллигенты, и притом одной закваски… Во всяком случае, обещаю тебе подумать.
А может быть, Казо и прав? Может быть, ему и в самом деле еще не удалось избавиться от того, что он сам называл «мирком Сен-Реми» — мирком, где ничего не происходило, где мысли застаивались, где восторг мог в одну минуту смениться разочарованием, где все в конце концов сводилось к чтению газет и обсуждению прочитанного. Быть может, для того, чтобы по-настоящему все понять, надо годами вешать табель на заводе, ничего не ожидая для себя, чтобы единственной надеждой, единственным чаяньем была победа твоего класса?
— Ты считаешь меня обывателем?
— В этом вопросе — да.
— В таком случае, что же делать?
— Ты сам прекрасно знаешь. — И Казо ткнул пальцем в сердце Симона. — Но ты романтик… Ты так и застрял на эпохе «Потемкина». На девятьсот пятом годе… «Броненосец «Потемкин», конечно, фильм хороший, но это все-таки только фильм…
— Мы еще поговорим об этом, — сказал Симон. И, понизив голос, добавил: — Но мне, мне нужен «Потемкин»…
Он не сказал Казо, что для него «Потемкин» не просто корабль из Одесского порта, для него это пламя, пламя, которое, очевидно, до последней минуты горело в сердце такого вот Поля Гранжа и которое нельзя возместить одним классовым сознанием.
Казо сжигал конверты в камине стиля эпохи Возрождения.
— Не забывай всякий раз хорошенько переворошить пепел, — бесстрастно заметил он.
— Хорошо, шеф, — сказал Симон.
«В сущности, — подумал он, — мы ведь никогда не были друзьями. Я восторгался им, но друзьями мы не были. Он всегда прав, только кому нужна такая правота? Работать с ним будет не очень-то весело».
Он извинился, сказав, что ему пора идти. Он вернется к вечеру. Казо заметил, что его здесь уже не будет. И дал Симону ключ.
— Встретимся здесь завтра утром. Ты идешь перекусить со своей супрефектшей?
— Да, с супрефектшей, — ответил сквозь зубы Симон.
— Привет, — сказал Казо. Он помолчал и, указав на собственное сердце, добавил: — Вообще-то не слишком полагайся на него…
Симон чуть заметно пожал плечами. «Работать с ним будет не очень-то весело!»
ИГРА В ПРАВДУ
Жюстина ждала у решетки Люксембургского сада, где шпалерами тянулись знаменитые грушевые деревья и опытные ульи. Симону прежде всего бросилось в глаза ее короткое платье в крупных желтых и красных цветах, которое он нашел немного кричащим. Не понравилась ему и прическа — рыжеватые волосы Жюстины лежали по плечам, а спереди были приподняты в виде пышного кока, — но такова была мода. В больших глазах Жюстины отражалось солнце, однако она не мигала.
— Какая ты красивая!
Жюстина радостно улыбнулась. Так приятно ждать, сказала она, когда знаешь, что предстоит неделовое свидание.
— Ну что ж, — сказал Симон, — давай хоть поцелуемся для виду. Держись естественнее! — Он обнял ее и закрыл глаза. Она была вся пропитана солнечным теплом. — Какая погода! — воскликнул он. — Вот увидишь, они скоро высадятся!.. Ты хочешь есть? Я, например, предпочитаю погулять… А что, если мы зайдем к тебе? Поесть мы успеем и после войны… А вот любовь…
На лице ее вдруг снова появилась маска, как тогда, в поезде. Симон впервые видел ее такой при дневном свете.
— Ты сердишься?
— Нет, не сержусь. Я просто хочу есть.
— У тебя словно два разных лица. Сейчас у тебя было такое лицо, как в поезде, когда мы встретились…
— У меня оно всегда такое, когда я на людях…
Они пошли к бульвару Монпарнас.
За проволочной сеткой солдатенхейма сидели военные и тупо тянули пенистое пиво. Какой-то немец-летчик улыбнулся Жюстине.
— Что ты думаешь, когда видишь вот такую улыбку?
— Как правило — ничего. О чем тут можно думать? Но если бы какая-то мысль у меня и возникла, то прежде всего это была бы мысль о моем отце и моей матери, которых они убили.
— А как по-твоему, у француженки может быть роман с немецким солдатом?
— Нет.
— Ни при каких обстоятельствах?
— Нет… — Она помедлила. — Если, конечно, эта женщина не считает, что любовь важнее всего…
— А ты этого не считаешь?
— Нет… А ты?
— Тоже.
Она рассмеялась, и маска с ее лица исчезла.
— Мне нравится, что мы думаем одинаково о самом важном.
Он взял ее под руку и прижал к себе.
— Давай продолжим игру в вопросы и ответы, хочешь? — спросил он. — Но условимся, что отвечать можно только «да» или «нет». Согласна?..
— Это старая штука. Ты предлагаешь сыграть в правду?
— Нет. Игра в правду, — это детская игра. Моя — более усовершенствованная: тут можно и солгать…
— В таком случае начинай.
— Значит, ты не считаешь, что любовь важнее всего?
— Нет.
— В таком случае ты считаешь самым важным в жизни то, чем ты сейчас занимаешься?
— Да.
— Если бы немцы выиграли войну, у тебя было бы желание жить?
— Нет, — сказала она. — А у тебя?
— Нет.
— Но ты все-таки будешь жить?
— А ты?
— Ты нарушаешь правила, — сказала она. — Видишь, ненадолго хватило у нас терпения вести игру…
— На этот вопрос невозможно ответить, — сказал он. — Если
