бы немцы выиграли войну, это было бы не навсегда.
— Ты уверен, что не навсегда?
— Да.
— Ты считаешь, что справедливость всегда торжествует?
— О нет, — сказал он, — нет… Но я считаю, что история идет в определенном направлении, а они пытаются повернуть ее вспять…
— А вот русские… Ты всегда верил, что они выиграют войну?
— Да.
— Не может быть. Вначале этому трудно было поверить. И никто этого не думал…
— Вот тут ты ошибаешься, — сказал он. — Ты была тогда совсем девчонкой. Ты ничего не знала. Я видел одного парня в июле сорок первого года… Он не только не сомневался в том, что русские в конечном счете победят, но всякий раз, как немцы наступали, потирал руки. И говорил: «Вот здорово! Сами лезут в западню! Вот здорово!»
— И ты этому верил?
— И да и нет. Давай прекратим игру. Как ни удивительно, но я верил. Не разумом. Я верил… это трудно выразить словами…
— Ты верил сердцем?
Симон вспомнил, что сказал по этому поводу Казо, и запротестовал:
— Нет, нет. Это было что-то другое. Ты представить себе не можешь, чем была для нас Красная Армия. Что она собой олицетворяла… Чтобы Красную Армию кто-то мог победить… Люди, думавшие как я, видевшие мир таким, каким видел его я в свои двадцать лет или каким я его себе представлял, не могли в это поверить… Это была нелепость. Я говорил себе: «Этого не может быть. Что-то должно случиться, что-то совершенно неожиданное…» Не мог я поверить, что история вдруг повернет вспять. Так не бывает… Во всяком случае, не в таком масштабе. Отдельные мелкие случаи движения вспять, конечно, возможны, но не в таком масштабе и не навсегда. Вот во что я верил и во что верю сейчас. В это я верю…
— Но это же чистейший идеализм! — без тени улыбки заметила она.
Он рассмеялся.
— Сразу видно, что ты совсем недавно занималась философией. Ты славная…
Он хотел было поймать губами ее ухо, но она резко отстранилась.
— Я этого не люблю. Не люблю, когда мальчишки считают девушек идиотками. Ты разочаровываешь меня.
Он попросил у нее прощения.
— И все же, — заметил он, — идеализм — это нечто совсем другое. Ты все перепутала.
Они сели на скамейку и стали наблюдать за прохожими на бульваре. Перед витриной со скверной мазней собралась небольшая толпа, в том числе и немецкие солдаты, которые мечтательно глазели на цветы и на обнаженных женщин, возлежащих на мехах.
— Противно все-таки, — заметил, понизив голос, Симон. — Посмотри на них: они нисколько нас не боятся. Мы ничего не сделали́ для того, чтобы они нас боялись. Знаешь, о чем сейчас думают эти парни? Они думают о том, что после войны вернутся сюда пить пиво и любоваться женщинами. Мы не сумели превратить их жизнь в ад… Я, конечно, говорю о нас, французах…
Он рассказал Жюстине о Поле Гранже.
— Если бы в Париже нашлась тысяча парней вроде него, все было бы иначе. Но, видимо, это невозможно, это нелегко в такой стране, как наша… Люди стали что-то уж очень цепляться за жизнь…
Жюстина заметила, что она не так уж цепляется за жизнь.
— Но ведь у тебя есть ребенок… — сказал Симон. — Если, конечно, это правда…
— Что значит — если это правда? Разве можно такое выдумать?
Этот серьезный, интимный тон не показался ему неуместным. У него было такое ощущение, словно со времени их встречи в лионском поезде прошли тысячи часов и бесчисленное множество ночей.
— Как быстро мы шагаем, — заметил он.
— Когда я ждала тебя у вокзала, — сказала она, — и думала, что тебя задержали, мне вдруг стало так страшно за тебя — я решила даже, что я тебя полюбила. Возможно, любовь и в самом деле может длиться лишь несколько минут. А все остальное — лишь воспоминания об этих минутах.
Он промолчал. Эта фраза неожиданно вызвала к жизни образ Камиллы, возникший перед ним как упрек. Он не желал слышать таких слов ни от кого, кроме Камиллы. Но ведь он их уже услышал…
— Возможно, — сказал он. — Возможно. Но ведь у нас с тобой пока еще нет никаких воспоминаний…
— Ты так думаешь? А может быть, у нас их уже много. Гораздо больше, чем было бы в обычной жизни…
Он сказал, что да, возможно.
«Возможно, и в самом деле никогда уже не будет таких чудесных часов, как те, что они вырвали сейчас у судьбы. Возможно, до самой смерти не будет. Сколько всяких «возможно»!»
Они отправились на поиски ресторана. Хозяйка, к сожалению, не помнила мосье Шарля из Лиона, на которого сослалась Жюстина… Она за все потребовала талоны, даже за хлеб. Симон сидел напротив Жюстины, и руки их встретились над тарелкой, где остывало что-то серое и безнадежно жалкое. «О чем ты думаешь?» — спрашивали они друг друга. — «А ты?»
— О том же, о чем и ты, — сказала она.
— Бывают минуты, когда все надоедает, — заметил Симон.
Он добавил, что ему не очень нравится человек, с которым ему предстоит работать, хотя он знает его давно.
— Что это за человек?
— Самый обыкновенный. Что я могу сказать о нем? Очень честный. В свое время я восхищался им… У него есть все, чего не хватает мне, но он… как бы это сказать?.. Он слишком абстрактен, слишком все систематизирует…
Он подумал о квартире с тяжелыми занавесями на окнах.
Он будет сидеть там, прислушиваясь к звуку шагов. И настанет день, когда за звуком шагов неизбежно раздастся стук в дверь. Придет его черед.
— Пойдем погуляем, — неожиданно предложил он.
Они так и не притронулись к кофе из жареного ячменя с
