Читаем без скачивания Дверь № 3 - Патрик О Лири

– Хоган, ты за полчаса сделал то, на что мне с пациентом потребовалось бы. наверное, лет пять.

– С клиентом, – поправил он, почесывая свой пивной животик.

– Ну да, – кивнул я.

– Энджи говорит, пациенты бывают у врачей, а у Джонни клиенты.

– Да, конечно, – повторил и с улыбкой, позволяя ему насладиться своей маленькой победой. – Не знаю, что и сказать. Ты на многое открыл мне глаза, а я даже не поблагодарил тебя.

– Можешь дать мне денег, если тебе так легче, – подумав, сказал он, и мы долго смеялись, не в силах остановиться, вызывая добрые улыбки окружающих. Когда мы наконец успокоились, Хоган устало зевнул. – Ну что, возьмем еще нива?

36

На следующее утро мы с Хоганом и Сол должны были прямым рейсом лететь в Детройт. Я попросил портье разбудить меня телефонным звонком, чтобы успеть собраться, но проснулся гораздо раньше и отлично выспался. Хоган еще вовсю храпел, свернувшись на диванчике, Аймиш дремал в клетке. Сол мог быть где угодно… и когда угодно. Я выбрался из постели и не одеваясь подошел к окну. Серые волны одна за другой разбивались о пирс, полускрытый туманом. Меня мучило смутное ощущение, что я вспомнил что-то важное, но что? В голове кишели обрывки старых воспоминаний и каких-то совершенно не нужных подробностей: очередь на матч «Пистонз» 1968 года, все до одного школьные учителя, разговоры с давно забытыми знакомыми… Откуда все это взялось? Желтоватый потолок с паутиной трещин, который я рассматривал из своей детской кроватки. Комбинация цифр, открывавшая замок в спортивной раздевалке. Приятель, который «зачитал» у меня любимую книгу. Моя первая девушка… Вот она ловит раков ночью на берегу озера. Свет фонаря отражается в глазах двумя горящими угольками. Она задирает свитер, обнажая еще едва заметные груди. Я помнил ее имя и помнил, как ударил ее. К моему удивлению, в памяти сохранилось и то, что не имело никакой ценности. Даты, время с точностью до минут, места, где я побывал хоть однажды. Рост Ринго. Имя автора «Птичьей песни» из детского сборника. Кто еще умер в день убийства Кеннеди. Номера телефонов всех моих клиентов. Даже телефон родителей Нэнси.

Поддавшись внезапному порыву, я набрал его. Оказалось, что Нэнси уехала в другой штат. Узнав номер, я сумел ей дозвониться и, не дав опомниться, стал извиняться. Сказал, что вел себя как скотина, что высоко ценю и уважаю ее и если кто и виноват в нашем разрыве, то только я один.

– Я знаю, – ответила она с обычной грубоватой прямотой.

– Ты больше не сердишься?

– Нет, – рассмеялась Нэнси. – Даже забавно. Трудно найти менее подходящих друг другу людей, чем мы с тобой.

Потом она сказала, что должна сообщить мне важную новость. Уж я-то имею право знать. Теперь у нас есть дочь. Я чуть не лишился дара речи.

– Но… Нэнси, это невозможно. Ты же пила таблетки!

– Я уже давно их бросила.

– Почему?

– Ну, ты же помнишь! Мой врач очень беспокоился насчет побочных эффектов, и его новая ассистентка – помнишь, странная такая? – поставила мне ту шведскую штуковину…

– М-м… Я не…

– Ну как же, я тебе рассказывала! Чудная медсестра – она еще все время сосала ириски. Эдриен, кажется…

Святые угодники! Нэнси и в самом деле говорила мне о какой-то новой сестре. Выходит, перед тем, как подсунуть Лору, они пытались стерилизовать мою старую подружку!

– Только я почти сразу передумала, – продолжала Нэнси. – Взяла все и вытащила. Очень уж было неприятное ощущение. Она потом каждую неделю спрашивала, как дела, а я врала, что все в порядке. Надоела мне до смерти своими звонками.

– Но послушай… – Я напряг память. – К черту врача! Когда мы расстались, то уже полгода не были вместе.

– Были.

– Нэнси… – укоризненно вздохнул я. – Я бы такое помнил.

– Вот как? Это при твоей-то памяти? Помнишь конец июля, когда я зашла, чтобы забрать веши? Ты тогда нализался мартини и бормотал какую-то ерунду про свою мать и церковь. Совсем плохой был. Я тебя отвела в постель и сама легла.

– Э-э… Надеюсь, я тебя не заставлял?

Нэнси презрительно фыркнула.

– Да где тебе… Мне хотелось. А потом, – вздохнула она, – я собиралась уезжать и думала, что мы больше не увидимся.

– Извини. Совсем вылетело из головы.

– Все в порядке, Морж. Я и сама тогда выпила для храбрости. Если бы ты попросил, я бы, может, даже осталась. Хотя глупо, конечно.

Странно, что холоки до этого не докопались. Наверное, Нэнси просто никогда мне не снилась – не того она сорта женщина. А может быть, мое «бормотание о церкви» нарушило контакт? Или дело в том, что я напился и вырубился? Может, и так.

– Так или иначе, прими мои поздравления, папочка! – усмехнулась она.

Я вспомнил об итальянском фокусе с иглой, который показывал Сол. Он сказал, мальчик и девочка… Мальчика уже нет. Значит, у меня есть дочь. Я стал отцом. С минуту я молча смотрел в окно. По небу плыли облака – медленно, сонно, словно времени для них не существовало.

– Как ее зовут? – спросил я. Нэнси не знала. Закрытая информация. – Что? Ты не хочешь, чтобы я видел собственного ребенка?

– С ней все в порядке, Джон. Я даже не знаю, в какой штат ее отправили. Когда она вырастет, то сама решит, видеться ей с нами или нет.

Я не сразу сообразил.

– Ты что, отдала ее приемным родителям?

– Конечно.

При том образе жизни, который вела Нэнси, такой выход представлялся самым разумным. Работа, работа и ничего, кроме работы. Роды прошли нормально. Разумеется, искусственные, под наркозом. Никаких романтических бредней эпохи 60-х Нэнси не признавала. Один раз покормила грудью и отдала.

После этого темы для разговора почти иссякли. Она попросила разрешения оставить у себя несколько моих томов Юнга. Я не возражал. Мы немного поболтали, вспоминая тс немногие приятные мелочи, которые оживляли пашу запутанную совместную жизнь, и пожелали друг другу всего хорошего.

Повесив трубку, я долго стоял и смотрел в окно. Перед моими глазами возникло видение, переполнившее меня счастьем. Светловолосая девочка с глазами Нэнси позвонила и дверь. Она продавала шоколадные батончики – в благотворительных целях, в пользу школы. Черный шоколад и нежная белоснежная начинка. Теперь, подумал я, любая девочка, которую я встречу на улице, в магазине, где угодно, может оказаться моей дочерью. Чудесное, доселе незнакомое чувство: мне сделали подарок, и я даже не знаю, кого благодарить.

Настали новые времена. Я снова, как выражается Хоган, «встал в строй». Опять практикую, как и раньше, с той только разницей, что клиентам теперь приходится подстраиваться под мое необычное расписание: первыми я принимаю тех, кто пришел позже. В минуты отдыха мне часто приходит на ум Лора. Фотография, которую я взял у нее с обещанием уничтожить, висит на стене кабинета рядом с дипломами как напоминание о том, что в жизни всегда есть место тайне. На снимке остался лишь пустой дверной проем, «дверь номер три», в которой когда-то стояла женщина – или могла стоять. Или еще будет? Возможное прошлое. Загадка.

С Джеком и Солом я вижусь редко, от случая к случаю. Они основали приют для бездомных в центре города и добились в этом благородном деле немалых успехов. Мать Сьюзи у них главный повар. Из дома священника я переселился в плавучий дом на реке Детройт. Нам с Сьюзи там нравится: мы оба любим воду. Она даже учит меня плавать. Так что праздничными фейерверками в День Независимости мы любуемся из первого ряда, к великому страху Аймиша – он у нас первый помощник капитана. Милая птичка, хотя и с характером. Однако ко мне по-прежнему привязан и старается никому особо не демонстрировать ни своих талантов, ни моего идиотизма.

К своей новой жизни я постепенно привыкаю, хоть и с трудом. Ощущения похожи на те, которые испытываешь, когда, прочитав от корки до корки свежий воскресный номер «Новостей Единого Мира», оставляешь на полу ворох газетных страниц и отмываешь руки от типографской краски. Черные струйки стекают в белоснежную раковину, в голове водоворот фактов и цифр – чувствуешь себя гораздо ииформированнее, но нисколько не умнее. Сплю я, однако, хорошо. Есть у меня и еще одно утешение: я помню все свои сны.

Теперь все их помнят.

Перемены наступили сразу – поразительные, невероятные. Хватило одной-единственной ночи, чтобы революция в сознании стала явью. Способность сохранять сны повлекла за собой самые разнообразные последствия. Все сны стали осознанными. Оставаясь в памяти вплоть до мельчайших деталей, они способны доставлять ни с чем несравнимое удовольствие – в большей степени, чем наркотики. Неудивительно, что холоки так к ним пристрастились. Вдохновение, почерпнутое из сна, больше никуда не улетучивается. Связь снов с долговременной памятью доказана, и теперь, когда передающие линии, прежде захваченные ходоками, освободились, прошлая жизнь человека предстает перед ним во всей полноте. И что удивительно, такой мощный дополнительный приток информации вовсе не вызывает психической перегрузки, как будто скрытые резервы мозга, дремавшие в течение долгих тысячелетий, наконец пробудились.