грозит тогда? Ночлег за чугунной дверью вашего сейфа?
— Оно очень страшное… — В дрогнувшем голосе трудно сдерживаемое волнение.
Три диковинно увесистых тома в плотных бежевых папках. На титуле каждого: «По обвинению Николаева…».
Стягиваю перчатки — звонок застал меня на пороге кабинета — и, не снимая шинели, пристраиваюсь на подлокотнике кресла. Привычно перебираю листы. Обвинительное заключение. А вот и главный вывод следствия:
«На основании изложенных материалов Николаев Анатолий Георгиевич, 1933 года рождения, уроженец г. Мариинска Кемеровской области, из служащих, с высшим юридическим образованием, член ВЛКСМ, несудимый, обвиняется в том, что в 1-м часу ночи с 14 на 15 августа 1958 года в Энске возле дома № 111, расположенного на углу улиц 7-я линия и Лермонтова, изнасиловал 16-летнюю Миловидову Наталью Николаевну и с целью сокрытия этого преступления удушил ее…, то есть в преступлениях, предусмотренных частью 2-й Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 января 1949 года «Об усилении уголовной ответственности за изнасилование» и ст. 136 ч. 1 пп. «а» и «г» Уголовного Кодекса РСФСР».
Невероятно! Преступник — юрист, человек, сам себя предназначавший для дела справедливости. Учен и, быть может, речист, горазд ввернуть при случае настоящий перл из Толстого, Руссо, Писарева, Песталоцци, Макаренко… Невероятно вдвойне — чтобы именно он и чтобы именно так!
Судьям обычно незнакомы по непосредственным встречам ни убийцы, которых они судят, ни убитые. Я не видел прежде Наташи Миловидовой. Я судил и сужу о ней по крупицам свидетельств, утонувших в уголовной «трилогии», по бумагам и вещественным доказательствам, но больше всего по голубенькой ученической тетрадке — ее дневнику.
Дневник я взял из дела, уходя домой. И вот далеко за полночь, в чуткой заповедной тишине, когда спали и дом, и город, я открыл первую страничку. После трудного дня я необыкновенно остро ощутил вдруг чистое и свежее дыхание юности. Меня обступил сад — не побоюсь этого сравнения, — молодой, весенний, весь в солнце…
«Я поссорилась с мамой. Она накричала на меня… Но ведь я понимаю, как ей трудно приходится. И на работе неприятности, и дома… Я сказала ей, что ей нет дела до меня, вернее, я сказала, что ей нет дела до того, как я одета, но она поняла мои слова именно так. Я ушла и долго ревела от жалости и любви к ней… Себя мне нисколько не было жалко».
«Уехали в Москву папа и мама. И у меня очень много появилось работы по дому. Недавно получила открытку и узнала, что они приедут гораздо раньше намеченного срока. Как я рада, что скоро увижу мою любимую мамочку! Как я ее люблю. Она мой самый любимый, самый лучший, самый дорогой друг. И мне ее надо беречь…»
Жажда дружбы, наслаждение дружбой — вот первое украшение ее жизни. В дружбе она преданна, мило наивна и даже ревнива. «Мне хочется видеть вокруг себя чистых, цельных людей с прекрасной душой».
«Хорошо, когда есть подруги и даже две: Оля и Белла. Ой, какая же я нехорошая! А Нина?»
После размолвки с Беллой дневнику вверяется тягостное признание: «В этом виновата я сама…» А через день — ликование: «С Беллой я помирилась!»
Я включил свет. Поднялся с кресла и снова сел, — нет, теперь не уснуть. В разгоряченном воображении — одна бьющаяся до боли в мозгу дневниковая строчка: «Вот я и сходила в кино в первый раз с мальчишкой…»
А через три месяца едва проснувшийся большой старинный город говорил о ней. И, повторяя ее имя, город требовал от следственных властей открыть и назвать еще одно имя…
И я сразу начинаю думать о нем, о Николаеве. Томный и тонный. Все, что растет на лице, над лицом, — подстрижено, подбрито, приглажено по новейшей моде. Блеск бриллиантина, влажный и черный. Маслено блестящие глаза — глаза юнги-насильника из купринской «Морской болезни».
Он вышел из смутного квадрата фотографии, притворно учтивый, чуть иронический, вышел и тотчас же разросся, стал плотью и кровью, и теперь стоит передо мной, руки за спину, как стоят перед судьями все подсудимые, стоит и ждет моего слова.
Оно одно, это слово. Одно.
Я вижу себя в совещательной комнате. Через закрытую дверь пробивается ровное, сдержанное гудение зала, и я твердо ставлю на бланке приговора это единственно справедливое суровое слово.
Стоп. Дневник живописует, но не уличает. Приходит мысль, что в «письменном доказательстве» — так называется в бумагах следствия Наташин дневник — нет доказательственного заряда.
Снова листаю страницу за страницей. «Где ж указания на Николаева? Уличен ли он?» — тревожно и настойчиво вопрошает внутренний голос.
Размеры дела циклопичны — три тяжких тома. Но обилие следственных бумаг — это еще не обилие улик. Суть обвинения выражена одной фразой — я воспроизводил ее выше. А вот обвинительное заключение — описание выявленных доказательств, подкрепляющих эту фразу, — заняло 38 страниц. Что побудило следователя допросить 220 свидетелей, учредить 15 экспертиз — химических, биологических, судебномедицинских?
В кармашке жакета убитой наряду с мелкими вещицами — кошельком из черной замши, гребенкой и пр. — оказался билет на танцевальную веранду городского сада.
Разыскивая виновного, следователь ищет того, кто был около убитого в последние его часы.
Две зарубки во времени — минута, когда отзвучал последний танец, и час смерти Наташи, названный экспертами в их заключении, — позволили следователю выделить время икс: 70—80 минут, в которые завязывалось и произошло преступление.
С кем же вошла Наташа в свой предсмертный час?
«Огромная разница, — писала она в дневнике, — между нашими мальчишками и этими молодыми джентльменами. У этих безукоризненно хорошие манеры, вежливость, все правила хорошего тона, а у наших грубость, неотесанность…»
И тут же здравая антитеза: «Но у наших под всем этим кроются какие-то стремления, желания, они чего-то хотят добиться, а у этих одна скука на лице…»
Симпатии и привязанности Наташи были обширны и неопределенны. Это усложняло поиск. Следствие шло на первых порах слишком общо и «широкозахватно». Искали и среди «джентльменов», и среди мальчишек. И там, и тут впустую.
И вот на следственном лотке — настоящая «золотинка». Выяснилось, что в тот роковой вечер Наташу провожал с танцплощадки Николаев — превосходно аттестуемый молодой офицер.
Провожал — это еще не убил. Убить мог другой. Но одно обстоятельство действительно настораживающе.
Как-то в танцующей толпе, на том же дощатом круге, где еще так недавно ликовала Наташа, Николаева тронул за локоть его старый знакомый — оперуполномоченный угрозыска Штырев.
Приятели выбрались из людского месива и остановились в стороне.
— Ты был здесь четырнадцатого? — опросил Штырев. — Да? А вот эту девушку… — Он осторожно показал из ладони фотографию Наташи. — Ты когда-нибудь встречал ее?
Николаев помедлил.
— Нет, — голос его звучал твердо. —
