наш исходящий. Обвиняемых — один. Зыков… Николай Федорович.
Странно! Раскрываю последний сшив пятитомника, на последнем листе — приговор. Что за чертовщина! В деле Николаева не может быть приговора. А вот и формула обвинения. Черным по белому:
«Подсудимый Зыков в ночь с 14 на 15 августа 1958 года, будучи в нетрезвом состоянии, в г. Энске, на углу улиц Лермонтова и 7-я линия, возле дома, принадлежащего гражданину Горелову, изнасиловал и задушил ученицу 9-го класса Энской средней школы Миловидову Наташу, шестнадцати лет».
Значит, дело, замурованное в архивной комнате, воскрешено. Кто-то прочел старый остывший след. Кто?
Торопливо просматриваю том за томом. Три первых тома — следственное производство по делу Николаева. Четвертый — дело Зыкова о других случаях изнасилования. Оно решено 1—2 февраля 1960 года одним из народных судов Энска. Пятый том сплотил эти два уголовных дела в одно. Он содержал развязку давней истории.
Он начинался с документа о том, что следователь по особо важным делам Кондрашов, рассмотрев дело об убийстве ученицы 9-го класса Энской средней школы Миловидовой Н. Н., 1942 года рождения, и принимая во внимание, что преступление не раскрыто… «постановил: дело об убийстве Миловидовой Н. Н. принять к своему производству и приступить к следствию».
Кондрашов!
Не мнимый и не действительный правонарушитель, не кто-то из близких Наташи, а именно он, следователь по особо важным делам, и был тем странным человеком, который в разгар летнего дня отправился по старому, остывшему следу.
Старый след. Врачи не любят лечить залеченных больных, работники следствия — разгадывать старые уголовные тайны, запутанные не самой жизнью, не изощренностью злодея, а неумением и ошибками следователя. Но ведь надо. Надо лечить всех больных, искать всех преступников.
После первой серии ходов — обследования района трамвайных линий — отчетливо выявилось: убийца не Николаев, а случайное лицо.
— Я рассуждал так, — объяснял позже Кондрашов, — если насильником был провожавший, то почему он не воспользовался более подходящей обстановкой. Место нападения неизвестного на Л. (тот, второй случай возле бани) находилось неподалеку от места убийства Миловидовой. Очевидно, преступник хорошо ориентировался в местности.
На втором этапе поиска подала голос версия «Зыков». Предметное выражение и наглядность она получила в одном любопытном следственном документе. То была фотография сравнительно небольшого формата — план части Энска. На сером фоне плана — дюжина красных крестиков, занумерованных красными цифрами от 1 до 12. Номерами 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 Кондрашов пометил места семи идентичных нападений: пять из дела Зыкова, решенного народным судом, два из дела Николаева — на гражданку Л. и Наташу Миловидову. Номера 8, 10, 11 стояли на трамвайном кольце и трамвайных остановках. Несколько на отшибе — дом Наташи (цифра 9), в середине, в прошве красных крестиков — дом Зыкова (цифра 12). Места преступлений обвинительно и грозно обступали прибежище преступника — дом, из которого он выходил.
Версия «Зыков» и наглядное ее выражение созрели как плод настойчивых и многообразных усилий следователя. С помощью работников милиции, общественного актива, дружинников, знакомясь с архивами судов, Кондрашов накопил довольно красноречивый материал о нападениях на женщин… И вот из пестряди случаев мальчишеского озорства, грубого заигрывания с девушками, хулиганства, изнасилования он выделил пять преступлений Зыкова. Те пять преступлений, за которые народный суд наказал его предельно длительным лишением свободы. Они, эти случаи, были чем-то схожи с нападением на Наташу, хотя все пострадавшие от них и остались живы. Судебномедицинская экспертиза подтвердила это, сказав: «Да, схожи».
Старый остывший след заговорил.
Зыкова затребовали из заключения, и, удивительное дело, он был доставлен в… улике: в светлой куртке с молнией — такой же, которая была найдена в свое время у Николаева! На втором допросе он признался: «Девушку на Седьмой линии задушил я». Потом судебная коллегия энского областного суда сказала слово, самое суровое, какое она могла сказать.
Вот и вся эта история.
Главное в ней — ошибка, просчет, заблуждение.
В своем общем значении ошибка смешна, нелепа, нередко трагична. В «Ревизоре» она двигает колесо смешного, в «Отелло» — колесо трагического. Кто не смеялся ошибке, кого она не наказывала?
Судебноследственная ошибка никогда не смешна и всегда неисправима — возвращение свободы и доброго имени через оправдание в суде не возвращает всего, что теряет оправданный, его близкие, общество. Оправдание — это уже опоздание, опоздание с выводом о невиновности, и потому чем раньше оно приходит, тем меньший вред сопутствует ошибке. Такова пропись.
В Энске не слишком спешили, и дело Николаева было прекращено лишь с истечением критических сроков следствия, прекращено неумело, невдумчиво, без выхода на истинный след, но решение это обрывало «роковой бег ошибки» и в этом смысле было хорошим решением.
А что, если бы трехтомник Николаева не пошел на доследование, а лег на судебный стол? Что тогда?
Наиболее вероятное — оправдательный вердикт. Оправдан Николаев, и тем же приговором без слов, без имени оправдан Зыков.
Наименее вероятное — Николаев объявляется убийцей. Обвинительный вердикт. И снова, без слов, без имени оправдывается Зыков — найденного не ищут. Николаев встает на место Зыкова, заменяет Зыкова… Перед кем и перед чем? Перед строжайшим словом закона? Значит, еще одна трагедия в том же деле, более страшная, чем первая, — трагедия человека и общества?
Говоря «наименее вероятное», я вижу в председательском кресле не многоопытного, тонко мыслящего юриста, а молодого судью, недавнего студента, натуру неистовую в борьбе со злом, эмоционально подвижную и в чем-то пока неустойчивую, — опыт еще не научил его.
Трудно сказать, каким было бы его первое впечатление о доказательной стороне обвинения, но оно могло совпасть с мнением следствия. Какое-то время я и сам жил под впечатлением «железной» доказанности обвинения, и потому, повторяю, мнения могли совпасть.
И этому способствовали бы эмоции — чувство сострадания к несчастной, восхищение ее духовным богатством, сознание необратимости случившегося, словом, все то, что шло от дневника, от свидетельств Наташиных друзей, от потрясающих в своем рабочем обыкновении фотографий места происшествия.
В ходе процесса мог, разумеется, зазвучать и голос сомнений. Сомнения могли настроить судей на оправдание, однако на пути к нему стоял психологический шлагбаум. И дело тут не в заботе о чьем-то посрамленном престиже. Престиж, который препятствует справедливости, не щадят. Дело в глубокой внутренней потребности понять в объяснить заблуждения коллег — сведущих юристов.
Следствие вела бригада. Бригаде содействовала оперативная группа — двенадцать работников угрозыска. Обвинительное заключение подписал прокурор следственного отдела прокуратуры области, утвердили — начальник того же отдела и областной прокурор. Две прокуратуры — гражданская и военная — видели в Николаеве убийцу.
Трагедия очень близко подходила к судейскому столу и отступила.
Почему? Что остановило ее?
Мудрая вдумчивость трех судей? Талант следователя Кондрашова? И первое, и второе, и,
