вот, это самое. В своей речи, как она тут записана, вы говорили тогда, что Татаринов путает себя с фельдмаршалом и что будто бы рота признает его за фельдмаршала. В чем смысл этой шутки?
— Смысл этой шутки такой, товарищ подполковник… Бывший старшина Мохов как-то утром построил первую роту на линейке. Ну, как обычно: «По порядку номеров, р-р-рассчитайсь!» Рассчитались. Выяснилась нехватка — не вышел один солдат. Старшина глазами по шеренге и молчком зашагал в другой конец. Достиг гриба, поцелил взглядом на палатки: «В-вольно». Стоим. Старшина почитал кое-кому морали, пожурил. Обратно стоим. Говоря короче: ждем. Через некоторое время за шеренгой захрустел песок. Ну, думаю, — задаст сейчас перцу старшина этому разгильдяю, ведь из-за него вся рота стоит. Слышу, остановился этот опоздавший рядом со мной, — я был левофланговый. Глянул на него: Татаринов, застегивает на гимнастерке пуговки, зевнул… Старшина покосился в нашу сторону, и вдруг зычным голосом, как на параде: «Смир-р-на!» Так и обошлось без перца… Чем не фельдмаршал, этот Татаринов, товарищ прокурор? Целая рота ждет одного, а только пришел — «Смир-р-на».
— Этот случай был единственным?
— Так точно. Больше такого не было. Но дело в том, что Татаринов вообще отвык от строя. В столовую, в баню — единолично, в город, на бокс — единолично…
— Ну, а Мохов? Он-то как?
— Старшина Мохов сильно уважал бокс, товарищ подполковник. Отсюда и особые привилегии.
Росток истины пробивает почву. Вызываются новые свидетели. По просьбе адвоката к делу приобщаются важные письменные доказательства, охотнее говорит сам подсудимый, и теперь натура его, склад характера, положительные склонности, дурные увлечения получают все более отчетливое, живое выражение. В семье Татаринов воспитывался в хороших правилах, но после смерти матери окунулся в «небольшой омуток», как он сам выразился, сдружился с хулиганами, мелкими воришками, стал прикладываться к рюмке, бросил театральное училище. В армию прибыл без необходимых навыков в дисциплине, но с непомерно раздутым самомнением — уже гремел как знаменитая перчатка.
В первую роту слава его пришла раньше, чем он сам. Старшина Мохов, преданный поклонник бокса, был на седьмом небе. И хотя он иногда шпынял Татаринова за нерадение, неисполнительность, выпивку, однако делал это больше для формы. На деле старшина подлаживался под причуды чемпиона, грелся около его славы и в отношениях с ним все дальше и дальше уходил от разумной уставной требовательности к панибратству, невольному потаканию, едва ли не к ухаживанию за подчиненным. Из солдата-боксера Татаринов вскоре превратился в боксера-солдата или даже в боксера-полусолдата, так как солдатская служба, солдатские обязанности постепенно отодвигались на задний план.
Это было замечено. Мохов получил взыскание, а после того, как однажды сам грубо нарушил дисциплину, был разжалован в рядовые. Старшиной первой роты стал старший сержант сверхсрочной службы Зыкин, хороший служака, со средним техническим образованием, в прошлом мастер производственного обучения школы ФЗО.
Старший сержант Зыкин дает показания последним: он выполнял безотлагательное поручение по службе и явился в суд позже других.
— В первой же беседе, — говорит он, — командир роты потребовал от меня: «Поставьте Татаринова в строгие уставные рамки. Он нуждается в них, как конь в поводьях. И требуйте. Надо, чтобы тянул». Поставили, впрягли, но потянул Татаринов не сразу, бывало всякое. Однако недели через две я стал замечать, что Татаринов проявляет больше старания, чем раньше, хотя и стыдится этого своего старания. Я порадовался. Доложил командиру роты. Но радость была преждевременной. Сегодня доложил, а назавтра Татаринов выкинул фортель… Я встретил его в городе. Идет, помахивает спортивным чемоданчиком. Не солдат, а модная картинка: стильная распашонка, брючки-дудочки, красные носки и, вдобавок ко всему, навеселе. «Виват, старина, — кричит мне. — Имеете шансы поздравить своего Швейка с победой!» Увольнительная у него оказалась просроченной. Я отправил его в часть и наказал. Татаринов налился злостью.
Один из народных заседателей спрашивает Зыкина:
— Какими свойствами характера подсудимого вы могли бы объяснить происшествие в казарме?
— Гордячеством. Я не знаю, есть ли такое слово, но это — не гордость. В гордячестве, как я думаю, очень мало гордости и очень много ячества.
Подсудимый вскидывает голову и внимательно глядит на старшего сержанта. Я замечаю этот его взгляд и спрашиваю:
— У вас есть вопросы к потерпевшему?
— Пока нет. Я слушаю. Есть пожелание, чтобы старший сержант продолжал говорить то, что он начал говорить.
Его губы трогает неопределенная улыбка, а не та полугримаса насмешливости и превосходства, с которой он вошел в зал суда.
Зыкин говорит, что, по его мнению, гордячество мешает Татаринову отличать такие разные понятия, как повиновение и унижение. В повиновении он видит унижение, а не уважение.
Вопросы Зыкину задают прокурор, адвокат, после чего выясняется, что теперь подсудимый тоже хотел бы спросить потерпевшего.
— Старший сержант утверждал здесь, — говорит он, глядя на судей, — дескать, служба требует терпения и бывают случаи, когда военнослужащий должен поступиться самолюбием. Я спрашиваю старшего сержанта, может ли он сейчас поступиться самолюбием и простить меня. Вот тут. В суде.
— Как человек, как гражданин, как Зыкин, — отвечает старшина, — я готов простить личное унижение. Но ведь там, в казарме, не Татаринов оскорблял Зыкина, а солдат — старшину, подчиненный — начальника. Пострадал не я, пострадала армия, и пусть те, кому поручает армия, решают, можно ли простить солдата или его простить нельзя.
Татаринов молчал. И, пожалуй, понятно почему. Он поражен. И скорее не смыслом слов, которые говорит старшина, не показаниями старшины, полными раздумья и наблюдений, а тем, что эти слова идут от Зыкина, серого, как он считал прежде, неприметного начальника.
— Еще вопрос, — говорит он. — Вы сказали — «гордячество» и разделили его на два слова. Если вы считаете, что во мне мало настоящей гордости, выкиньте ее совсем. Хватит с меня и одного ячества.
— Это было бы несправедливо.
— А справедливо, когда вы требуете перед командиром полка закатать меня в тюрьму?
— Я? Требую?..
В зале повисает глухая тишина. Закатать в тюрьму? Этого требует старшина?
Возникшая ситуация далека от строгих границ судебной процедуры, однако я не беру вожжей в руки и жду развития событий. В этом развитии угадывается хороший поворот.
— Да, я действительно ходил к командиру полка, — отвечает Зыкин. — Но просил об обратном — не направлять вас в тюрьму. Просил написать ходатайство: пусть дисциплинарный батальон, пусть что-то другое…
Взгляд подсудимого выражает недоверие, боль и, как мне кажется, отчаяние.
Я подтверждаю заявление Зыкина. Накануне судебного заседания в военный трибунал действительно поступило такое ходатайство.
— У меня все, — говорит после моей справки Татаринов и медленно, будто больной, опускается на скамью.
Чтобы закончить наш рассказ, я процитирую кассационную жалобу Татаринова, которая, как
