чем дальше катится колесо времени, тем бесформеннее это видение. Я уже по-другому представляю и себя перед листом ненаписанного приговора. Я не уверен, что смог бы теперь поставить на нем единственно справедливое и самое строгое слово. Точнее, уверен: не поставил бы. И не потому, что затупились чувства, угас порыв ярой неприязни к злодею, — не затупились, не угас! Все проще — я боялся непоправимой судебной ошибки, трагедии через осуждение.
За сутки до подготовительного заседания я сидел у себя за горой бумаги и безвылазно строчил, помнится, что-то чрезвычайное в нашем обиходе по срочности.
Ферштман вошел возбужденный и непривычно воинственный. Так входят «доругиваться» после поражения в споре.
— В моем представлении это мина под выводами следствия, — начал он громко и запальчиво, не в обычной своей манере сдержанного, почти застенчивого человека, и развернул на закладке один из томов «трилогии»:
— Вчитайтесь!
Я побежал глазами по пестрой странице. «Банщицы, что сидели в открытом окне на подоконнике, принялись в страхе кричать, что есть сил».
— Теперь припоминаю: преступление, о котором идет речь в этом протоколе, произошло ночью, в тополях у городской бани. Но это — другое преступление. Оно стоит обособленно. И только курьез мог затащить его в одну папку с делом Николаева…
— Не курьез и даже не интуиция — здравый смысл. Оба преступления, судя по всем деталям, совершены одним и тем же лицом. В тополях возле бани неизвестный душил свою жертву. Та же цель и тот же прием. И если бы не завопившие банщицы…
— А если допустить, что два преступления совершены двумя преступниками?
— Я думал точно так же, пока не обратил внимания на дату. Оба преступления произошли одной ночью. Преступник вполне «успевал», выйдя из огорода, где была убита Наташа, какое-то время пошляться по городу и затем в тополях у бани набрести на новую жертву.
Я поинтересовался, по каким именно соображениям Ферштман «выводит» из «игры» фигуру Николаева.
— Допустим, действительно орудовал один преступник. Однако почему этим одним не мог быть Николаев?
— В таком двойном преступлении мне видится и зверь и охотник… — Ферштман говорил теперь уже в обычном своем тоне, раздумчиво и ровно. — Он выходил на охоту, выслеживал отбившихся от людских толп… Все обходилось без танцевальных веранд и ухаживания. Николаев не подходит для такой роли. Возьмите его письма, письма к нему, дневниковые записи, свидетельства друзей. Это натура другого ряда. Потом алиби…
— Алиби от обратного?
— Ну да. Николаев цеплялся за утверждение, будто в момент происшествия на Седьмой линии он уже вернулся домой. Следователь опроверг это алиби. Но опровергая одно алиби, доказал другое. Вот слова матери обвиняемого: «Ночью я проснулась и вспомнила, что в квартире не закрыто окно. Я поднялась, задвинула на створке щеколду и снова легла. Через 15—25 минут сквозь дремоту я услышала звук ключа, вставляемого в замок. По шагам определила — пришел сын. Пройдя к себе, он включил свет и радио». К моменту же происшествия близ бани радиотрансляционная сеть уже не работала. Следовательно, совершить оба преступления и по возвращении домой включить радио Николаев не мог.
— Но одно, первое мог? Куда вы денете гвоздь-улику — оригинально решенное биологическое исследование?..
Ферштман поглядел на меня, помолчал и неожиданно спросил:
— Простите, вы уверены, что на вашем плаще не найдется зеленого пятнышка? Куртку Николаева, как известно, проштемпелевал один из представителей семейства пасленовых. А ведь это семейство преогромно и вездесуще. Помимо картофеля, тут и белена, и табак, и помидор, и красный перец, и черный паслен, который растет, к примеру, как сорняк.
На подготовительном заседании один из судей спросил прокурора-докладчика, в чем обвинение видит коренные улики против Николаева.
Прокурор ответил: «В том, во-первых, что он провожал убитую с танцевальной площадки, и в том, во-вторых, что на его одежде, как и на одежде убитой, обнаружены идентичные зеленые пятна».
Это не убедило судей. Они нашли, что «золотинки» следствия посвечивают чужим, неверным блеском.
Итак, дело, обшитое мешковиной в нашлепках сургучных печатей, отправилось в Энск на доследование — за правдой. Три тома пошли за четвертым, чтобы этот четвертый превратил правдоподобие в истину. Но, быть может, не правдоподобие, а сама правда, святая правда уже открыта следователем? Убийца изловлен — это Николаев, а мы требуем — ищите. Город ждет эпилога. Город, возмущенная совесть, закон. А серьезные дяди из трибунала недосчитывают пятака в миллионе и хотят, чтобы следователь сделал невозможное — деревянную железку.
Вскоре пришло известие, что прокуратура Энской области прекратила дело за недоказанностью обвинения. Николаев вышел на свободу, многотрудная «трилогия» стала архивной единицей. Следствие потерпело жестокое поражение. Но только ли следствие?
«Вот и сходила в кино в первый раз с мальчишкой…»
Я вновь жил под впечатлением этой простой дневниковой строчки. Недоумение, протест, чувство невыполненного долга перед чистым и светлым миром несчастной — трудно передать то сильное и сложное, что пришло с известием о прекращении дела. Казалось, впервые так близко и отчетливо увидел я зло, возникшее из неумения бороться со злом.
Реабилитация мнимого убийцы становилась и реабилитацией действительного убийцы. По делу, снабженному архивным номером, настоящего преступника не ищут.
Прошло около двух лет со дня преступления.
Как-то в июне близ Энского городского сада остановился пешеход, несколько помедлил, пережидая поток автомобилей, и стал переходить улицу. Через широкий ее рукав, а потом и вдоль улицы он шел медленно, то и дело останавливался, оглядывал дома, палисады, жадный в своем внимании и в чем-то по этой причине рассеянный — так бывает с человеком, который после долгих лет разлуки вновь вступает в город своего детства. Он был странен, этот человек, — шагал, вместо того, чтобы ехать: рядом звенел, стучал железный след трамвая.
Пешехода занимал другой след. В своем движении он повторял путь Наташи в трагическую дочь: сначала городской сад, потом Первая линия, потом Вторая, фонарь в косо нахлобученной шляпе, картофельная посадка…
След трагедии. Чем он привлек внимание пешехода? Да и кто этот странный пешеход?
Николаев? Может быть, в нем проснулся юрист, ревнитель справедливости, и он чем-то хочет помочь истине?
Отец Наташи? В канун отъезда из города он бродит по знакомым улицам. «Вот здесь шла она в последний раз».
Тогда мальчишка? «Грубиян» с настоящей целью в жизни. И тоже — не встреча, а прощание с городом… «Натка, Натка»…
Или человек икс, преступник? Ведь, говорят, преступника манит на место преступления.
В январе 1961 года из разных судов и судебных архивов было запрошено несколько уголовных дел и в их числе — дело Николаева.
Через какую-то пору — звонок из канцелярии:
— В почте — пятитомное дело из Энска. Ссылка на
