На сей раз он подготовился основательнее, одними цветами не ограничился, накупил фруктов и шоколада, приобрел кипу глянцевых журналов и плюшевого кота. Кота он выбирал с особенной тщательностью. Может, девочкам в самом деле нравятся такие вот финтифлюшки.
Диане кот понравился. До такой степени, что она снова расплакалась. А рядом, как назло, не было Виталика, обладающего чудесным даром утешения. Пришлось утешать ее самому.
У него получилось. Минуте этак на пятнадцатой рыдания перешли в жалобные всхлипывания, появилась робкая надежда, что скоро слезы высохнут окончательно. И тут Клим допустил страшный промах — сказал Диане, что оплатит ее пластические операции, и рыдания возобновились. Эх, лучше бы он сказал ей про операцию сразу, как только вручил кота. Отревелась бы одним махом, не пришлось бы теперь тратить время и нервы.
— Клим… — Девочка поймала его руку, прижала к своей мокрой щеке. — Спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, что вы для меня сделали!
Да все он прекрасно представлял. Он дал девочке надежду, только и всего. Ему мелочь, а ей — счастье.
— Ну все, Диана, успокойся, — сказал он мягко, ну точно заботливый дядюшка. — Ты пока давай поправляйся, а с операцией мы разберемся. Хочешь у нас или за границей?
— Я не знаю. — Девочка вся аж светилась от счастья. — Лучше, наверное, там, где дешевле.
— Лучше там, где лучше, — строго сказал он. — Я выясню, где лучше, обещаю. А теперь мне пора.
Он вышел из палаты почти бегом: испугался, что Диана снова начнет его благодарить, испугался собственной сентиментальности…
В палате Зинон никого не было, кроме нее самой, или ее тела, или оболочки — он не знал, как думать. Клим подошел к кровати, погладил руки-птицы, сказал шепотом:
— Привет.
Аппарат гудел, Зинон молчала.
— Что же ты мне хотела сказать? — спросил он. — На кого я должен смотреть? На Алису?
Это было странно — все равно что разговаривать с самим собой, но Клим чувствовал правильность происходящего, и некое смутное, горько-полынное чувство, терзавшее в последнее время его душу, отступало.
— Мне нужно тебе кое-что рассказать. — Он вздохнул, собираясь с духом. — Это как исповедь. Исповедуешь меня, Зинон?
Она не ответила, но он все равно понял, что она согласна.
— Я ведь виноват перед ней. Я был молодой и глупый, любил играть с судьбой в лотерею. Мне всегда нравилась цифра пять. Было в ней что-то магическое, если хочешь, даже кармическое. Это я сейчас понимаю, что нельзя так, а тогда я был дураком. Уже не помню, кто затеял тот спор. Неважно… Я сказал, что проведу ночь с пятой по счету встречной, надеялся, что судьба окажется ко мне благосклонна… А она подкинула мне Алису. — Клим усмехнулся. — Ты бы ее видела — неуклюжая, растрепанная, в дурацких очках и нелепой плиссированной юбке. Я решил, что судьба издевается, я даже обиделся. А потом оказалось, что она — особенная, просто нужно снять с нее все лишнее: очки, нелепую одежду… Просто нужно заглянуть ей в глаза. У нее необычные глаза, правда? Я хотел рассказать ей о ее необычности утром, а она не стала ждать до утра и ушла. А потом вернулась и стала меня шантажировать. Знаешь, я воспринял это как предательство. Моя судьба не должна была вести себя как продажная девка…
Аппарат зашумел чуть громче или Панкратову только показалось?..
— Вот так. — Клим задумчиво посмотрел на плясавших на мониторе солнечных зайчиков. — А сейчас я все время думаю: что, если тогда, десять лет назад, мы оба были не правы и она в самом деле моя судьба?
Вот Клим высказался, и его отпустило. Ощущение было такое, словно он только что вышел из тюрьмы после десятилетней отсидки. А ведь и требовалась самая малость! Просто быть до конца честным с самим собой.
— Спасибо тебе, Зинон. — Он погладил женщину по посеребренным сединой волосам. — И вот еще что, ты совсем не похожа на летучую мышь, ты гораздо…
Договорить он не успел, за спиной хлопнула дверь. Алиса с искаженным яростью лицом застыла на пороге. В руке она держала букет лилий. Клим некстати подумал, что лилии — это цветы для мертвых, а Зинон еще жива.
— Что ты тут делаешь?! — госпожа Волкова впилась в него мутным от гнева взглядом.
— Я пришел к Зинон, поговорить.
— Не смей! — Алиса сорвалась на крик. — Не смей к ней даже приближаться! Я запрещаю! Где медсестра?! Почему в этой чертовой палате нет медсестры?!
Он хотел сказать, что Зинон не имеет ничего против его визитов, что она сама приходит к нему в гости уже три ночи подряд, но как в таком признаться? Даже Алисе. Особенно — Алисе…
Она плотно притворила за собой дверь, сказала спокойнее:
— Завтра же я перевезу Зинон в другую клинику. Будь уверен, я освобожу ее от твоего назойливого внимания! Если понадобится, найму охрану…
…Зинон говорила, что больше не придет, что «Она» собирается ее освободить… В мозгу что-то щелкнуло. Господи, этого не может быть…
— Ты собираешься отключить аппаратуру? — спросил Клим внезапно севшим голосом. — Собираешься отпустить ее насовсем?! Думаешь, она этого хочет?
Белые лилии упали на кафельный пол. На серых плитах цветы выглядели жалко и неуместно. Захотелось побыстрее собрать их…
Алиса его опередила. Ее руки порхали над цветами и сами были похожи на белые лилии: тонкие запястья — стебли, пальцы — лепестки, белые повязки. Зрелище оказалось завораживающее, Клим усилием воли отвел взгляд. Ему нельзя поддаваться очарованию этих рук-лилий. Ему нужен трезвый ум…
Он все-таки не удержался, посмотрел. Тонкая маечка поползла вверх, обнажая поясницу. Еще чуть-чуть — и на свет божий выглянет клеймо-трилистник. Клим затаил дыхание: с трилистником его связывали особые отношения…
…Трилистника не было! На пояснице не оказалось даже намека на трилистник. Что за чертовщина?!
Алиса или клон Алисы — Клим теперь ни в чем не был уверен — собрала цветы, выпрямилась, одернула майку, сказала, чеканя каждое слово:
— Панкратов, у тебя бред, и, если ты сейчас же не уберешься, я вызову охрану.
— Я уйду, — пообещал он, всматриваясь в сине-зеленые ведьмовские глаза, — но ты запомни: если с ней что-нибудь случится, даже несчастный случай во время транспортировки, даже естественная смерть, ты за это ответишь. Я переверну пол-Москвы, но узнаю правду. Ты меня поняла?
В ведьмовских глазах плясало ведьмовское пламя, губы изогнулись в презрительной усмешке:
— Это говоришь мне ты?! Ты, человек, который отказался помочь Зинон?! Убирайся! Я тебя не боюсь!
А ведь боялась, он кожей чувствовал ее страх. Даже воздух в палате пропитался страхом и ненавистью так, что стало трудно дышать. Хорошо Зинон, за нее «дышит» аппарат, а ему действительно пора…
