Собирался Ромодановский доносчика в приказе оставить, а теперь передумал. Такого дурака в Преображёнке не надобно. Куда б его пристроить?
Хороший начальник всегда умеет любой твари найти полезное употребление. Если человечишко вовсе ни на что не годен, можно его на огороде в грядку закопать, чтоб морковка-капуста веселей росла. А уж глупому, но храброму вояке в наши времена служба подавно найдётся.
– Расскажи, где бывал, в какие походы хаживал, – велел князь-кесарь, чтоб получше разобраться в сей любопытственной особи. Другую такую ни в Преображёнке, ни, пожалуй, во всей Москве не сыщешь.
– Куда только не хаживал… С полковником Матвеем Темниковым воевал шведа на Ладоге и под Быховым – пятидесятником был, потом сотником. Под Охтой ранен картечами. С походным атаманом Симоном Галухой в семьсот пятом, уже будучи куренным, немного погуляли в Крыму…
– Как в Крыму? У Москвы с ханом мир!
– То у Москвы… Мы ходили у крымцев свой полон отбивать. Много народу за Перекоп угоняют, в рабство продают. Галуха без малого тыщу душ христианских вывел.
– Поди и себе зипунишек добыли?
– Не без этого. Государево жалованье на Сечь плохо доходит.
Рассказывал Микитенко скупо, без обычного для вояки бахвальства. Нет, не петушок, подумал князь-кесарь. Неужто сокол? Давненько этакой птицы в наших облацех не лётывало. Генерал Патрикий Гордон, царствие небесное, чистопородный сокол был. Хоть и чтил его государь, а в большие люди генерал не вышел – крыла коротки.
– …А в последний раз, прошлого году, взял меня полковник Левко Шиловатый асаулом в дальний поход, карать кочевых ногаев за душегубство. Однако до орды я не дошёл, прогнал меня Шиловатый из полка.
– За что?
– Так. Спор у нас вышел, – неохотно молвил Микитенко, кажется, жалея, что проговорился.
Стало Ромодановскому весело. Смешные они, соколы.
– Из-за чего пособачились? Бороду брить не схотел?
– Нет, с этим у нас свободно… Из-за ногайчонка. Мы там, по степи, впустую шастали. Куда ни нагрянем, нет никого. Сворачивали ногаи свои кибитки и уходили прочь. Их же степь, не наша. Они там дома. Только раз попался нам мальчонка, от своих отбился. Маленький, но злой, кусачий. Полковник велел его удавить. Мол, вырастет из волчонка волк, будет наших грызть. А я не дал. Говорю, вот когда вырастет и будет грызть, тогда и удавлю, а малого убивать Бог не велит. Шиловатый мне: а коли сей волк, выросши, сам тебя удавит? На то, отвечаю, воля Божья. Дитя же сам не трону и тебе не позволю. Хоть волчонок, хоть змеёныш, всё едино. Кто на тебя сам не нападает, того трогать грех. И вдвойне грех, коли кто себя защитить не может… Ну, Левко меня и выгнал. Катись, говорит, со своим ногайчонком. Мне такого теляти в асаулах не надобно.
Прыснув, князь поинтересовался:
– И что басурманишка? Отблагодарил?
Запорожец вздохнул.
– Руку мне до крови прокусил и сбежал.
Редко, очень редко смеялся Фёдор Юрьевич, и уж особенно от души, как сейчас. Пока тряс жирным подбородком, решил, как быть с новоиспечённым прапорщиком. Такого дурня следует определить в городовую пожарную команду. Дело важное, лихое, а умственной тонкости не требует. Заодно пускай «витязь» и бородёнку себе опалит. Вдруг постучали в дверь – громко, отрывисто. Что за небывальщина?
К главе приказа в кабинет стучаться – и завода такого нет. Кого надо, и так введут. А кому незачем – не впустят.
Секретарь, ойкнув, выкатился за дверь. Оттуда зашумели голоса. Это тоже было не в обычае. Уж не стряслось ли беды?
Забеспокоившись, Ромодановский приподнялся с кресла. В дверную щель влезла голова подьячего:
– Батюшко, рвётся к тебе некий человек бесчинно. Как только чрез караул прошёл! Говорит-де, Попов, от господина гехаймрата, а сам в рванье. «Словом и делом» стращает!
– Какой такой Попов? Знать не знаю, – раздражённо опустился обратно в кресло тучный князь-кесарь. – Ладно, впусти, раз от гехаймрата. Поглядим, послушаем.
Оттолкнув секретаря, вошёл невысокий, подвижный оборванец, по виду из бывших солдат: в драном мундире, голова обмотана тряпкой, на одной ноге старый сапог, на другой лапоть. По Руси в последние годы таких развелось видимо-невидимо. Покалеченные в бою, либо списанные по болезни, либо сбежавшие из полка бродили по городам и дорогам, добывая пропитание кто чем мог, иные и разбоем.
Парень, видать, был бойкий. Бритое по-военному лицо обросло рыжеватой щетиной, по углам рта свисали усишки. Острый взгляд впился в князь-кесаря, скользнул по запорожцу, снова оборотился на Ромодановского, и тут вдруг с ветераном что-то случилось. Он опять уставился на казака, заморгал и приоткрыл рот, но словно бы встряхнулся и быстро взял себя в руки. Отвернулся от Микитенки, будто того и не было.
Вся эта перемена настроений заняла не долее мгновения. Уж на что Ромодановский был приметлив, а значения не придал – отнёс на счёт обычного смятения, охватывавшего посетителей возвышенного кабинета. Если б Фёдор Юрьевич изволил обратить свой вельможный взор на запорожца, то увидел бы, что асаул стоит с разинутым ртом, а брови уползли высоко на лоб. Но смотреть на Микитенку князю было уже недосуг.
– Поди, поди, – нетерпеливо махнул он, не глядя. – Пожди у крыльца. Секретарь позовёт.
Поклонившись князь-кесарю, но глядя по-прежнему лишь на оборванца, казак вышел за дверь, почему-то осеняя себя крестным знамением.
– Говори. Кто таков? – велел Ромодановский.
Солдат вытянулся, лихо отмахнул рукой решпект ко лбу.
– Лейб-гвардии Преображенского полка прапорщик Алексей Попов! Состою по Иностранному полуприказу! Твоему княжьему алтессу был представлен господином гехаймратом!
Фёдор Юрьевич прищурился позорче, теперь узнал. Не так-то это было просто. Сего Попова он прежде видел только единожды, преизрядным хлыщом в завитом парике и с усишками-перышками. Как же, как же. Попов долго был в Европе конфиданс-агентом. Донесения слал, дельные. Но если он из Иностранного полуприказа, ведающего разведкой, то почему был представлен гехаймратом, который начальствует над полуприказом Внутренним?
По множеству неотложных дел и по преклонности лет князь стал в последнее время иные вещи, из не самых важных, не то чтоб вовсе забывать, но помнить неявственно.
Видя затруднение во взгляде Ромодановского, гвардейский прапорщик объяснил о себе сам:
– Не припоминаешь, батюшка-князь? Я прибыл тому две недели с перехваченной депешей от прусского министра графа Вартенберга посланнику Кейзерлингу. Я же в Берлине и добыл список с той депеши. Ты ещё меня лестной аттестацией удостоил: «Служи, мол, и дальше так – награду получишь».
