Когда с князь-кесарем спорили дельно, он не гневался. Чего-чего, а глупозаносчивости за Фёдором Юрьевичем отроду не важивалось.
– Можно Юлу послать со шпигами. У Юлы есть и бородатые, и всякие.
У главного шпига Внутреннего полуприказа, действительно, разной сволочи было довольно, сотен с несколько. Шныряли по базарам, по питейным заведениям сиживали, ходили по дорогам с калеками – всюду проникали. Шпиги государству и глаза, и уши, и ноздри. Без них власть будет слепая, глухая, а страшней всего – не унюхает вовремя, как палёным запахнет.
– Шпиги – не ярыги. Где им со стрельцами совладать? – возразил Попов.
Что правда, то правда. Шпиг – существо вертлявое, ловкое, вездепролазное, но нет в нём ни силы, ни боевой храбрости – не за то жалованье получают. Для поимки и захвата злодеев имелась в Преображёнке ярыжная рота. Вот уже где молодец к молодцу. Кого под белы рученьки возьмут – не пикнет. Когда солдатский Преображенский полк переодели в зелено-красные мундиры немецкого кроя, ярыги остались в синих кафтанах. Потому что цвет хороший, людишки привыкли его страшиться. Как увидят синекафтанных – сразу в коленках дрожь. Но ярыги в монастырь незамеченными не войдут, прав Попов. Переодевай их, не переодевай – богатырская стать, бритые бороды да тараканьи усищи выдадут.
Призадумался князь-кесарь. Фрола этого со десятники надо было непременно живьём брать. Ведь десятники они, надо полагать, неспроста. Под каждым ещё по десятку заговорщиков. Если весь сорняк до последнего корешка из земли не выдернуть, плевелы сызнова произрастут.
– Ты, прапорщик, на выдумку ушлый. Поди, прикидывал уже, как воров без оплошки взять?
– Так, пораскинул немножко хилым своим умишком, – сказал Попов, на словах-то скромно, но голосом пребойким. – Думается мне, что много людей не нужно. Мне бы одного-единого помощника, удалого да надёжного, и управлюсь.
– Как это?
– А просто. Поднимемся на колокольню, не дожидаясь четырёх часов. Ежели Фрол уже там, скрутим его. Нет – дождёмся в засаде. Заговорщики будут наверх по одному подыматься, без опаски. И брать мы их тоже станем одного за одним. Руки-ноги верёвкой вязать, в рот кляп совать, да вдоль стеночки укладывать. Милое дело!
Замысел и взаправду был прост, но хорош. Дерзок и нахрапист, как сам Попов, однако осуществим. Всё-таки пользы от гвардии прапорщика было больше, нежели нахальства.
– Только товарища надёжного у меня нет. Мало, чтоб хват был, ещё борода нужна. Накладную бороду острым глазом всегда видно.
– А сам-то ты? – покосился князь-кесарь на огненную щетину сыщика.
– Меня не заподозрят.
– Почему это?
Хитро улыбнувшись, Попов попросил:
– Сейчас покажу. Дозволь, твоя милость, на минуту выйти?
Он выскочил за дверь, бросил секретарю:
– Казака сюда позови! А сам оставайся у крыльца. Тут государево тайное дело.
Подьячий не посмел ослушаться повелительного тона. Раз человек, выйдя от князя, такую манеру держит, значит, имеет право.
На лавке лежал узелок, оставленный Поповым. У стены был прислонен суковатый костыль.
Скинув лапоть, прапорщик ловко поджал ногу, перетянул вынутой из узелка тряпкой. Из-под длинной полы солдатского кафтана теперь торчала культя в драной штанине. Едва ловкач оперся на костыли, в предъизбье (так по старинке называлась секретарская горница), звеня саблей, вошел асаул Микитенко. Оглянулся назад. Быстро подошел к Попову. Крепко-накрепко обнялись.
– Митьша! Живой? – шепнул рыжий прапорщик. – Что за место такое – Преображёнка! Привидения так и шастают.
Запорожец тоже собирался что-то сказать, однако Попов шикнул:
– Тс-с-с, после! Жди тут.
И заковылял обратно в кабинет.
– Подайте вояке безногому, анвалиду убогому! Как ходил я на Ладогу, потерял от шведа ногу! Ворог по мне с пушки стрелил, немец-офицер палкой бил! Дай на водку деньгу разогнать тугу! – запел-затараторил он, проворно скача перед князь-кесаревым столом на одной ноге. – Таких калек, твой алтесс, по монастырям полно кормится. Никто на безногого не подумает.
– Где ж я тебе бородатого хвата возьму? – завздыхал Ромодановский, отухмылявшись на затейника. – Времени-то нету. – Он достал из грудного кармашка брильянтовую луковицу, дар от самого Александры Даниловича Меньшикова. – Третий час уже.
– А вот тут казачина был. – Прапорщик показал, где давеча стоял запорожец. – Видом удалец, и при бороде. Кто таков? Не нашей ли службы?
Князь-кесарь одобрительно усмехнулся.
– Глазаст ты. Пожалуй, он тебе сгодится. Только учти: Микитенко хоть и удал, умом не горазд.
– Ум у меня у самого есть, на двоих хватит, – похвастался Попов. – Зато плечи у казака широкие, и борода подходящая.
– А если не управитесь вдвоем?
Сыщик укоризненно сморгнул.
– Эх, твоя милость, обижаешь. Я раз в Амстердаме в одиночку шведского секретного курьера с двумя помощниками положил. А в Копенгагене…
– Ладно, ладно. Гляди, гвардии прапорщик. Если что, твоей голове отвечать.
Нахал оскалил зубы:
– Знамо моей, а то чьей же.
– Кликни-ка сюда Микитенку, – приказал Ромодановский. – Сам ему скажу про новую службу. И внушу по-отечески, чтоб старался.
Прапорщик опустил глаза. Как князь-кесарь «внушает по-отечески», в Преображёнке все знали. Иные, кто духом почувствительней, от того внушения в обморок падали. Но в сем случае его милость только зря свою грозность потратит – если, конечно, Митьша остался прежним, А с чего б ему меняться? Таких, как Дмитрий Никитин, едино лишь могила переменит. И то ещё не наверняка.
Глава 2
Полёт с колокольни
Мои очи слёзные коршун выклюет,
Мои кости сирые дождик вымоет,
И без похорон горемычный прах
На четыре стороны развеется!..
М.Ю. Лермонтов
– Второй раз в жизни я тут, и второй раз ты, как снег на голову.
Таковы были первые слова, произнесённые Дмитрием, когда старые знакомцы вышли с генерального двора Преображёнки. Во время «отеческого внушения», более всего напоминавшего перечисление казней египетских, бывший запорожский асаул, а ныне прапорщик непонятно какой службы молчал и лишь ошарашенно глядел на своего нового начальника, которого князь велел слушать «яко Господа нашего со все Его архангелы».
С тех пор, как Никитин побывал в этом незабываемом месте без малого десять лет назад, Преображёнка разрослась и обустроилась. Теперь обширную территорию со всех сторон замыкали ограды и рогатки, охраняемые строгими караулами. Никто, даже оборотистый Лёшка, не сумел бы тайно вынести отсюда изломанного на дыбе человека. Съезжие и приказные избы, казармы и кордегардии, цейхгаузы и тюремные ямы для государственных преступников выстроились строго по ранжиру. На пересечении регулярных дорожек торчали полосатые будки, у каждой – усач-часовой с фузеей. Старинное слово «приказ» ко всей этой геометрии казалось уже мало подходящим. Главнейшее ведомство державы всё чаще называли по-иностранному: Коллегия или Министерство, а самому князь-кесарю нравилось французское название Комитет – мужеской определённостью и похожестью на преострый «багинет».
