Когда он повернулся, Голова-на-Молнии навис над ним, словно небоскреб: он вытянул руки вперед, рукоятка ножа торчала из живота, словно фаллос мутанта, приготовившегося к изнасилованию.
Вскрикнув, Рики полоснул концом палки по горлу лидера ГСО.
Кадык Головы-на-Молнии провалился, закрыв дыхательные пути. Он попятился назад, схватившись руками за изуродованное горло. В бывшем универсаме повисла напряженная тишина.
Он пытался что-то сказать синеющими губами; на багровом лице начали проступать черные пятна. Опасливо держа гарроту наготове, Рики приблизился.
Голова-на-Молнии не мог произнести ни звука. Но Рики показалось, что губы обозначили слова: «Я тоже думал, что смогу изменить мир».
Ноги больше не держали этого сильного человека. Голова-на-Молнии тяжело рухнул на спину, корчась в судорогах и колотя пятками о скользкий от крови бетонный пол.
Рики заметил блеск второго ножа между коробками. Держась на достаточном расстоянии от зрителей, он поднял его, а также вторую палку.
Ножом он перерезал Голове-на-Молнии горло. Милосерднее было прикончить его, чем оставить биться в агонии. Орудуя ножом, Рики старался не смотреть в побелевшие глаза противника.
Он выронил нож и повернулся к зипам, готовый либо драпать, либо драться, словно берсерк, смотря по обстоятельствам. Защитники Общественности переглядывались.
— Ну ладно, — сказал один. — Что нам теперь делать?
Рики, опьяненный адреналином и первым в жизни убийством, не сразу понял, что с ним разговаривают.
— Что? — спросил он непослушным языком.
— Ты убил Голову-на-Молнии. Теперь ты наш вожак.
— Ты получил власть, — добавила девушка, зазывно улыбаясь.
Власть. Перед ним, словно перед путником, взошедшим на вершину холма, открылась прекрасная перспектива: собственная юная армия, готовая выполнить миссию, которую возложил на него гуру. Власть для реформ — власть изменить мир.
Потом он посмотрел на Голову-на-Молнии, распростертого у его ног в луже крове, вонючего от собственных испражнений. Он услышал последние слова Головы-на-Молнии, которые тот уже не смог произнести.
Прелестная перспектива превратилась в пропасть, бездонную и черную — это была чернота его собственной души.
Он попытался сказать «нет», но кислая рвота заполнила рот и исторглась из губ. Согнувшись, он проковылял через раздавшийся круг подростков и исчез во тьме. Никто не попытался остановить его.
Ночь Рики провел в каком-то темном и тесном укрытии. К счастью, его не обнаружили ни Гсошники, ни полицейские. Он вернулся в поселок, когда серый рассвет начал расслаивать воздух.
В глубине души он ожидал, что люди выйдут на улицы и встретят его как героя. Он сражался за них, победил и раздавил зло. Он заплатил за это так дорого, что купил себе право считаться героем.
В самом деле, когда он подошел к кварталу, они все были там. Жители Форрестера-900 лежали вдоль тротуара, бледные, неподвижные и мертвые.
Воздух словно загустел вокруг него, когда он продвигался от тела к телу. Бок о бок лежали родители Миа, а рядом сама Миа. Толсон, по-прежнему в расстегнутой рубашке, с голой грудью, лежал с развороченным черепом: лазерный луч вышиб ему мозги. Патти… он отвернулся, и его в который уже раз за последние сутки вывернуло в канаву.
Руки у всех были профессионально связаны за спиной голубой полимерной лентой. У некоторых было перерезано горло; у других не было заметно никаких признаков насилия, кроме синяков на руках, с внутренней стороны локтя. Все были неестественно бледными, а на тротуаре Рики почти не заметил следов крови.
— Вот и ты.
Он развернулся, держа палки наготове. Перед ним стояла Картонная Кэти в своем рваном, замызганном платье, ввалившиеся глаза, словно глазницы черепа, большие и круглые.
— Что?.. — Слова каменели в горле.
— Кровомобиль. — Губы судорожно растянулись в подобие сардонической улыбки. — Наверное, Соц-обеспечение решило, что бедные раненые детки нуждаются в крови больше, чем они.
— Что ты имеешь в виду?
— Приехали люди со значками, загнали всех в машины и выкачали.
— Зачем?
— Может, кто стукнул насчет тебя. Может, Соцобеспечение решило, что пришло время чем-то пожертвовать для Общества. — Она покачала головой. — У них больше ничего другого не осталось.
— А почему не взяли у тебя?
Она потрогала свою татуировку:
— Гепатит. Раненым деткам не нужна порченая кровь.
— Но почему… — Он поднял руки в бессильном отчаянии. — Почему они ничего не сделали? Почему они не сопротивлялись?
— Для этого ты и был им нужен, чтобы драться за них. Когда те пришли, никто из них и пальцем не шевельнул.
Черная пустота, клубясь, выступала из каждой поры и окутывала Рики с головы до ног. «Они рассчитывали на меня, а я вновь их подставил…»
Затем внутри у него, словно вспышка магния, взорвался гнев. «Я не подставлял их! Я дрался за них, пока они, как овцы, покорно шли под нож».
— Я не смог защитить вас! — закричал он в ярости, изливая свою злость на мертвых. — И никто не смог бы. Никто не смог бы, если вы сами не хотели сделать ничего для самих себя.
И тут он вспомнил, как гуру сказал однажды: «Дай человеку рыбу, и ты сделаешь его сытым на один день. Научи этого человека рыбачить, и ты сделаешь его сытым на всю жизнь».
Всю жизнь его учили отдавать себя людям, и он поступил согласно этому завету. Но то, что он им дал, пропало впустую, словно кровь, которую он выпустил из Головы-на-Молнии.
Он посмотрел на Картонную Кэти. Она сжалась под его взглядом. Слов у него больше не осталось.
«Больше никогда», — сказал он себе. Он повернулся спиной к солнцу, к мертвецам, к своим героическим идеям и медленно побрел к разрушенному центру города.
Джеффри Карвер
Финал с метаморфом
Когда первая пара борцов приготовилась к схватке на центральном ковре, толпа заревела: «Криии-вооо-бооо-киии-еее!», «ХУГГА-ХУГГА-ХУГГА-ХУГГА!», «Вперед! (телепатический крик), даешь! (телепатический крик)». Кабан Донован посмотрел в ту сторону, где начинался матч, но постарался не увлекаться зрелищем. Среди участников соревнований в классе до тридцати восьми килограммов не было ни одного землянина, поэтому лучше было поберечь нервы для предстоящего матча.
«Гааайее! Гааайее!», «Дави его-его-его-его!», «Уиииуууп-уууп-уууп!». Какофония криков, несшихся с трибун, чертовски раздражала — толпа больше чем наполовину состояла из инопланетян. Это были первые бои финала 57 463-х ежегодных Игр на приз Галактической Межпланетной Межрасовой Лиги Любительской Борьбы. Впервые Игры принимала у себя Земля. Кабан Донован молился о том, чтобы болельщикам-землянам удалось вытеснить с трибун всех инопланетян к тому времени, как ему самому придется лезть на помост. Он нервничал, как лабораторная крыса на беговой дорожке, и ему требовалась максимально возможная психологическая поддержка.
Кабан шагал по разминочной зоне, стараясь утихомирить бабочек, бившихся в животе. До того момента, как его вызовут на ковер, на финал в весе до пятидесяти килограммов, оставалось не меньше сорока минут.
Целая вечность! Кабан с энтузиазмом принялся разминаться, стараясь позабыть обо всем остальном.
Бай-бай, беби, беби, бай-бай… Припев популярной песенки противно крутился в голове, смешиваясь с криками толпы.
Кабан зарычал от напряжения, выжимая из себя обильный пот. Ничего себе, кабан! Он был высокий и гибкий, а кличка Кабан приклеилась только потому, что его старый друг-тяжеловес, Херми Костолом, окрестил его так в отместку за его шуточки по поводу носорожьей шеи Херми. Давно это было, а кличка осталась.
Толпа взревела громче, и Кабан с удивлением понял, что первый матч окончился — победителем вышло существо с серебристой кожей из системы Тау Кита. Начались состязания в следующем весе, где — ага! — участвовал единственный финалист с Земли, жилистый маленький англичанин по имени Джонни Джонсон. Его противником была какая-то сороконожка с астероида из системы Беги.
