Священник подошел к нему неверным шагом.
— Не грешите, господин гофмаршал! — сказал он строго и повелительно. — Эта бедная, измученная женщина находится под моим покровительством. Я не допущу, чтобы небесную чистоту ее души…
— Ни слова больше, ваше преподобие! — воскликнула возмущенная Лиана с глазами, пылающими огнем. — Вы ведь знаете, что я «одним поворотом головы возвышаюсь над многими», знаете, что я «высокомерна, как ни одна аристократка, даже та, в жилах которой течет герцогская кровь»! Эти слова недавно были произнесены вами! И вы, непрошеный, все-таки осмеливаетесь защищать меня? Разве вы не знаете, что графиня Трахенберг не потерпит такой навязчивости, а с достоинством отвергнет ее? Пред вами, господин гофмаршал, стоит комедиант, неподражаемый актер! — Она указала на священника. — Поступайте с ним как знаете. Пусть он объяснит вам все, что случилось здесь, в зале, как вам и ему будет удобнее. Я считаю напрасным трудом и унижением своего достоинства сказать хоть одно слово в свое оправдание.
Она быстро повернулась и подошла к мужу; теперь они стояли друг против друга.
— Я удивляюсь, Майнау, — сказала она; как ни твердо и энергично звучал за минуту до этого ее голос, теперь он срывался на рыдания. — Несколько дней тому назад я могла бы оставить Шенверт, не сказав и тебе ни слова в свое оправдание; но с тех пор как я глубже заглянула в твою душу, я лучше узнала ее. Я с большим уважением отношусь к тебе, но, к моему глубокому сожалению, сегодня снова убедилась, насколько ты можешь быть слабым и ослепленным и как искажен твой взгляд на вещи, если ты сам веришь тому, что говоришь… Сама я, конечно, не могу ни устно, ни письменно открыть тебе истинное положение дел, но у меня есть сестра и брат, от них ты услышишь обо мне.
Она направилась к выходу.
— Ради бога, Рауль, не надо скандала! Надеюсь, ты не поверишь этой хитрой интриганке! Заклинаю тебя памятью твоего отца, не позволяй настраивать себя против верного друга нашего дома! О боже! Дорогой, достойнейший святой отец, уведите меня поскорей отсюда, скорее в мою спальню! Мне очень худо! — слышала Лиана громкие тревожные возгласы гофмаршала, затворяя за собою дверь.
На самом же деле один актер стоил другого: это мнимое нездоровье было только предлогом, посредством которого гофмаршал хотел избавить своего друга и свое доверенное лицо от выяснения отношений с раздраженным Майнау.
Глава 21
С горькой улыбкой, едва сдерживая душившие ее слезы, сходила молодая женщина по ступеням лестницы. Три человека, оставленные ею наверху, может быть, будут в течение нескольких дней враждовать между собою, но время и этикет в конце концов их примирят. Бездна же, в какую ввергли несчастную женщину, скоро, очень скоро поглотит ее, и кто тогда вспомнит о разведенной жене? В высшем свете неприятные происшествия необыкновенно быстро порастают травой забвения.
В гардеробной перед трюмо горели лампы. Ганна полагала, что ее госпожа захочет переодеться к чаю и заменит легкое летнее платье более теплым, так как на дворе стало холодно и сыро. Белая фарфоровая печка, топившаяся исключительно в это время года, распространяла приятную теплоту, а сквозь отверстие в ее медной дверке падал на ковер красноватый отблеск горевшего в ней угля. И в этот уютный, приветливый уголок вошла в последний раз молодая женщина с разбитым сердцем и помутившимся взглядом, чтобы приготовиться к отъезду… Она отпустила горничную в людскую ужинать и заперла за ней дверь, которая выходила к колоннаде.
Почти все окна были уже закрыты ставнями, только в голубом будуаре оба окна остались отворенными. Лиана всегда сама закрывала их из предосторожности, чтобы чужие, неумелые руки не повредили ее прекрасных азалий… Дождь шумными потоками лился на землю. Холодный сырой воздух, врываясь в открытое окно, веял на атласные стены. По временам буря выла еще яростнее, и дождь лился тогда с удвоенною силой. Эоловы арфы то сильнее звучали от порывов ветра, то шум дождя заглушал эти звуки и они затихали.
С минуту Лиана постояла у открытого окна; она невольно содрогнулась при мысли, что в такую ужасную погоду и притом ночью ей приходится покинуть замок и идти пешком. Она хотела уйти из Шенверта тихо и незаметно, чтобы никто не мог знать, когда она ушла. Она ни одной ночи не могла более оставаться под кровлей этого дома, раз его хозяин считал ее неверной и пропавшей безвозвратно. Множество обрушившихся на нее оскорбительных обвинений и вероломный поступок священника лишили ее всякой возможности доказать свою невинность. Пожалуй, только опытная интриганка, хитрая и коварная, могла бы выпутаться из этой ситуации; ей же, беспомощной в силу чистоты ее души, оставался только один выход: бежать к Магнусу и Ульрике, под их защиту.
Она закрыла окно и опустила штору. Вдруг раздались торопливые шаги в передней, и сильная рука взялась за ручку двери голубого будуара, но она была заперта изнутри… Лиана прижала руки к сильно бьющемуся сердцу. Майнау стоял в передней и требовал, чтобы его впустили… Нет, ни за что на свете она не будет говорить с ним! Он сделал эту встречу невозможной.
Майнау стал громко стучать в дверь.
— Юлиана, отвори! — крикнул он повелительно.
Она словно окаменела; не было слышно даже ее дыхания, только глаза тревожно бегали по платью — Юлиана опасалась, что какая-нибудь складка шевельнется и выдаст ее присутствие.
Два раза он позвал ее, сильно дергая за дверную ручку. Потом он пошел назад и с силой распахнул обе створки большой двери, выходящей на колоннаду; но Лиана не слыхала, чтобы она снова затворилась, — очевидно, негодующий Майнау удалился.
Облегченно вздохнув, Лиана снова вошла в гардеробную. Но о чем она плакала? Ей стало стыдно своих слез. Есть ли на свете что-нибудь непоследовательнее и загадочнее женской души? Ее сердце было теперь готово разорваться от невыносимой муки. Она закрыла лицо руками, как будто чей-нибудь насмешливый взгляд мог заглянуть в ее душу, но себя не обманешь. Если бы он теперь вошел к ней, то, пожалуй, Юлиана, проявив слабость, сказала бы ему: «Я удаляюсь, но знаю, что никогда не забуду тебя…» Как бы он торжествовал, этот мужчина демонического нрава! Значит, правда то, что ни одна женщина не смогла устоять перед ним. Даже она, с которой он был так холоден, чтобы не допустить никакого сближения, на которой женился только для того, чтобы жестоко отомстить другой, все еще горячо любимой, и которой хотя и дал свое имя, но предоставил в своем доме лишь место гувернантки, — даже и она, позабыв о своей гордости и женском достоинстве, готова была сказать ему: «Я никогда не забуду тебя…» Нет, слава Богу, он ушел. Он никогда не узнает о своей победе. Ее лицо вдруг приняло суровое, чуждое ей до сих пор выражение. Юлиана мысленно представила себе серых рысаков, остановившихся у герцогского дворца; видела Майнау, смело правившего ими и потом стоявшего у подножки кареты, и эту высокопоставленную, самую гордую женщину в государстве, выходившую из кареты и опиравшуюся на его руку… Может быть, ее решение определило судьбу этих двоих. Молодая женщина огорчилась еще больше, когда у нее возникло подозрение, что Майнау намеренно, хотя и против своих убеждений, обвинил ее в неверности, чтобы ускорить развод… О боже! Но к чему же эти убийственные мысли? Ведь не любовь же терзает ее сердце — от этого чувства ее уберегла фамильная трахенбергская гордость. Однако она не могла в эту минуту отказаться от его дружбы, но уверяла себя, что, как только вернется домой, быстро сладит с собой… Лиана открыла ларчик с бриллиантами, чтобы еще раз проверить их по описи, заодно пересчитала свертки с золотом — она не дотронулась ни до одного из них. Потом положила оба ключа в конверт, запечатала его, надписала на нем имя Майнау и оставила на письменном столе. Некоторые вещи она уложила в маленький ящик, так как не хотела, чтобы к ним прикасались чужие руки, остальное же предоставила переслать горничной.
