— Да, это так… но только у меня, несчастного, есть в груди вздорное и беспокойное «нечто», и оно возмущается.
Он отступил от двери.
— Дорога свободна, Юлиана, то есть она свободна для нас обоих. Ты, конечно, не думаешь, что я отпущу тебя одну, чтобы ты предстала пред судией, который будет на стороне обвинительницы? Ты намерена поручить наш развод сестре и брату — хорошо, но я хочу быть при этом… Я велю заложить карету, потому что поеду с тобой, — пусть рассудительная и мудрая Ульрика решит…
— Как, Майнау, ты отваживаешься на это? — воскликнула она с испугом.
От резкого движения капюшон соскользнул с ее головы, растрепавшиеся волосы блестящими волнами рассыпались по черному бархату, зонтик упал на пол. Она сложила руки и прижала их к груди.
— Много пережила я горя в твоем доме, однако не хотела бы видеть тебя пред строгим судом Ульрики: я не вынесла бы этого… Что ответишь ты ей, когда она спросит тебя, для чего ты искал руки ее сестры? Что затеял все это, чтобы отомстить другой женщине, что своей помолвкой с графиней Трахенберг хотел при всем дворе поразить герцогиню в самое сердце?
Майнау стоял пред ней мрачный и очень бледный. Он машинально медленно поднял правую руку и заложил ее за борт сюртука. Его молчание и поза говорили о том, что он считает себя погибшим и с притворным спокойствием ожидает решения своей участи.
— И что же дальше? — неумолимо продолжала Юлиана. — Вот что ты должен будешь сказать: «После бракосочетания привез я несчастную статистку, с которой ради приличия нельзя было скоро развязаться, в свой дом, навьючил на нее дорогие убранства, начертал ей программу действия — так заводят часы — и вменил в обязанность неуклонно следовать ей в мое отсутствие… Я знал, что руководит моим домом больной, ожесточенный старик и что относительно него исполнение моих предначертаний представляет собой невыполнимую задачу, что для этого нужно беспримерное самопожертвование, полное отсутствие гордости и чувствительности, и все это, само собой разумеется, присуще кукле, носящей мое имя, живущей под моею кровлей и обедающей за моим столом».
Она замолчала, задыхаясь, приоткрыла рот и откинула назад голову, как бы освободившись от тяжелого бремени и невыразимого горя, терзавшего ее сердце все время, проведенное ею здесь.
— Ты кончила, Юлиана? И, конечно, позволишь теперь мне ответить Ульрике? — спросил он тихо, с невыразимою нежностью в голосе, что приводило всех женщин в «трепет».
— Нет еще, — сурово ответила молодая женщина.
Она в первый раз испытала сладость мести, поняла, как приятно платить холодностью за холодность, презрением за пренебрежение. Она невольно увлеклась и не предполагала, что сквозь это горячее чувство мести проглядывает безнадежная страсть…
— «Этот бедный автомат со своим вечным вышиванием и вокабулами на устах против собственного желания поступил бестактно, слишком задержавшись в доме Майнау, — продолжала она запальчиво. — Он упустил подходящий момент, когда мог с достоинством удалиться, а потому заставил других прибегнуть к крайнему средству — к оскорбительным обвинениям, чтобы поскорее от него избавиться».
— Юлиана!.. — Майнау наклонился к ее лицу и заглянул ей в широко раскрытые глаза, смотревшие на него неподвижно, как это бывает при перевозбуждении. — Как горько мне осознавать, что твой светлый разум впал в такое ужасное заблуждение! Но я сам виноват: я слишком долго оставлял тебя одну, и хотя за все прочее готов отвечать перед Ульрикой, но не за это… Юлиана, не смотри на меня так пристально, — сказал он, беря ее руки в свои, — ты слишком взволнована и можешь заболеть.
— Тогда оставь меня — ведь ты не можешь видеть больных людей.
Она старалась высвободить свои руки, между тем как губы ее дрожали от невыносимых страданий.
Майнау в отчаянии отвернулся. Куда ни обращал он свой мысленный взор, всюду с неумолимой жестокостью, как в зеркале, видел в неприглядной наготе выходки, свойственные его дурной, испорченной натуре. Лиана помнила все его жестокие выражения. Он так умел блеснуть ими в разговоре! В обществе он не видел перед собой преград: он все бичевал, используя свое колкое остроумие, свою едкую насмешку. Но вот, столкнувшись с чистой, но по его вине ожесточившейся душой, этот блестящий светский человек потерпел полнейшее поражение. Молча протянул он руку к звонку, но Юлиана быстрым движением попыталась его остановить.
— Не делай этого, Майнау! Я не поеду с тобой, — сказала она мрачно и решительно. — К чему везти все эти неприятности в Рюдисдорф? Я не должна допустить этого хотя бы ради моего милого робкого Магнуса, которого эти отвратительные сцены сильно огорчили бы. А мама?.. Мне предстоит по моем возвращении вступить в жестокую борьбу с ней, но я предпочитаю, чтобы это не происходило в твоем присутствии. Она, конечно же, примет твою сторону, и в ее глазах я останусь виновной до конца жизни; ты, которому все завидуют и кого все носят на руках, — владелец Шенверта, Волькерсгаузена и прочего, и я — девушка из обедневшей семьи, едва ли имеющая право на каноникат[22]. И ведь я сама виновата в том, что не сумела сохранить завидного положения! — При этих словах горькая, раздирающая душу улыбка мелькнула на губах молодой женщины. — Вот именно поэтому-то мама употребит все усилия, чтобы воспрепятствовать нашему разводу, а ведь мы оба только того и добиваемся.
— В самом деле, Юлиана? — Он нервно засмеялся. — Если я захочу силой получить то, чего мне ни за что не хотят дать добровольно, то поручу твоей матери рассудить нас, но пока пусть Ульрика останется высшей инстанцией… Я открою ей во всех подробностях свою неизмеримую вину. Я расскажу ей, как царственная кокетка играла мной и как ее предательство сделало меня таким, каков я теперь, — легкомысленным насмешником, бессовестно играющим чувствами женщин, беспокойным бродягой, который бросался в вихрь недостойных наслаждений, чтобы забыть об оскорблении, нанесенном его самолюбию и мужской гордости. Пусть Ульрика узнает также и то, что я не имел ни малейшего сочувствия к предательнице и жаждал мести. Может быть, Ульрика разглядит что-то другое в душе раздраженного и глубоко оскорбленного человека… Я скажу ей: «Это правда, Ульрика, я действительно женился на твоей сестре для того, чтобы отплатить герцогине ее же монетой и удовлетворить жажду мести, но также и для того, чтобы избавиться наконец от ненавистной страсти, которую питала ко мне эта женщина».
Он замолчал в надежде услышать хоть одно одобряющее слово, но губы молодой женщины не шевельнулись — казалось, она окаменела, услышав эти признания.
